Он сел за тот же столик возле ширм, закрывающих служебный вход. Мэри подошла к нему взять заказ и спросила, какова нынче рыбалка на Терли.

– Откуда вы знаете, что я ловил рыбу на Терли?

– Вы были с мистером Рэнкином, когда завтракали здесь, сойдя с поезда.

Сойдя с поезда. Он сошел тогда с поезда, проведя мучительную ночь борьбы с самим собой – ужасную ночь. Он сошел с поезда, оставив Б-Семь мертвым, бросив на него лишь случайный взгляд и испытав на секунду мимолетную жалость. А Б-Семь отплатил ему сторицей за этот момент легкого сочувствия. Б-Семь пошел с ним и в конце концов спас его. Это Б-Семь послал его на острова в этот безумный, ледяной, ураганный поиск неизвестно чего. В этом диком, абсурдном преддверии ада он делал все, чего бы не стал делать нигде в другом месте: он хохотал до слез, он плясал, он позволил гонять себя как упавший лист от одного пустого горизонта до другого, он пел, он тихо сидел и смотрел. И он вернулся здоровым человеком. Он был должен Б-Семь больше, чем мог заплатить.

За едой Грант думал о Билле Кенрике, молодом человеке, не имевшем корней. Был ли он одинок в жизни, в которой у него не было привязанностей, или просто свободен? А если свободен, то была ли это свобода ласточки или свобода орла? Порхание под солнцем или величественное парение?

У него была по крайней мере одна черта, во все времена и повсюду редкая и очень ценная: он был человеком действия, а кроме того, по природе своей – поэтом. Это и отличало его от текучей массы работающих в ВОКАЛ не думая, как москиты, прокладывающие рейсы над континентами. Это отличало его от толпы, мельтешащей на лондонском железнодорожном вокзале в час файв-о-клок, которая не пошла бы ни на какой риск ни за какие деньги на свете. Если мертвый юноша из Б-Семь не был ни Сиднеем, ни Гренфеллом, он, по крайней мере, был из их породы.

И за это Грант любил его.

Он щедро дал Мэри на чай и пошел покупать два билета на завтрашний утренний самолет в Лондон. У него оставалась еще неделя отпуска, и Терли кишела рыбой, прекрасной, серебристой, бьющейся, прыгающей рыбой, но у него было другое дело. Со вчерашнего дня у него было только одно дело – Билл Кенрик.

У Гранта оставались опасения на предмет путешествия в Лондон по воздуху, однако не очень серьезные опасения. Он с трудом мог, оглянувшись назад, признать самого себя в охваченном страхом, терзаемом демонами человеке, который сошел с лондонского почтового на платформу в Скооне меньше месяца назад. Все, что оставалось от этого жалкого состояния, был страх испугаться. Самого ужаса больше не существовало.