– Звонила мисс Халлард и просила, чтобы вы сразу, как только вернетесь, позвонили ей и пригласили ее пообедать.

– О-о!.. Как идет новая пьеса, хорошо? Что пишут критики?

– Подлюги.

– Все?

– Во всяком случае, все, кого я видела.

Когда она была еще свободной, в дни до Тинкера, миссис Тинкер работала театральной костюмершей. И если бы не существовало ритуала ужина, она, наверное, и сейчас продолжала бы каждый вечер одевать кого-нибудь в Ю-31 или Ю-32, вместо того чтобы убирать комнату для гостей в Ю-31. Поэтому ее интерес к театральным делам был интересом человека посвященного.

– А вы видели спектакль?

– Я – нет. Она из тех пьес, в которых все время подразумевается что-то другое. Вы понимаете. У нее на камине стоит фарфоровая собачка, но это совсем не фарфоровая собачка, это ее бывший муж; а он разбивает собачку, этот ее новый хахаль, и она сходит с ума. Не становится сумасшедшей, а безумствует. Очень заумно. Только я думаю, если уж хочешь быть дамой, то нужно играть в заумных пьесах. А чего бы вы хотели на ужин?

– Не думал об этом.

– Могу оставить вам кусочек рыбного рулета с яйцами.

– Только не рыбу, если вы меня любите. За последний месяц я съел столько рыбы, что хватит на всю жизнь. Не рыбу и не баранину, а в остальном все равно что.

– Ну, сейчас уже поздно и почек у мистера Бриджеса не купишь, но я что-нибудь придумаю. Отдохнули-то хорошо?

– Замечательно, замечательно отдохнул.

– Вот и славно. Вы покруглели и набрали немного веса, рада это видеть. И нечего похлопывать себя по животу таким сомнительным образом. Чуть-чуть жирка никому не мешало. Совсем необязательно быть тощим как жердь. У вас тогда не будет никаких резервов.

Пока Грант переодевался в свой парадный городской костюм, миссис Тинкер топталась вокруг, выкладывая дошедшие до нее обрывки сплетен. Потом Грант отправил ее к предмету ее самопожертвования – в комнату для гостей, взглянул, какие мелкие дела скопились за время его отсутствия, и вышел из дома. Был теплый спокойный раннеапрельский вечер. Грант зашел в гараж, ответил на вопросы о рыбной ловле, выслушал три истории о рыбаках, которые уже слышал месяц назад, когда собирался в Шотландию, и взял маленькую двухместную машину, которой обычно пользовался для своих личных дел.

Дом номер пять по Бритт-лейн пришлось поискать. Здесь было беспорядочное скопление различных старых зданий, по-разному перестроенных для разных целей и находившихся в самом разном состоянии. Конюшни превратились в коттеджи, кухонные флигели – в жилые дома, случайные надстройки – в мансарды. Похоже, номер 5 по Бритт-лейн – это была просто табличка на калитке. Дубовая, обитая железом калитка в обычной для Лондона кирпичной стене показалась Гранту несколько претенциозной. Однако калитка была крепкой, сама по себе не привлекала внимания и открывалась с первой попытки. За калиткой находилось пространство, служившее кухонным двором, когда номер 5 был просто задним флигелем дома, стоявшего на соседней улице. Теперь это был вымощенный дворик, в центре которого бил небольшой фонтан, а некогда задний флигель превратился в маленький, аккуратно оштукатуренный домик в три этажа, выкрашенный кремовой краской, с зелеными оконными рамами. Пока Грант пересекал дворик, направляясь ко входу в дом, он заметил, что вымостка сделана из изразцов, некоторые из них были старинными, и все – красивыми. Фонтан тоже был красив. Грант мысленно поаплодировал Херону Ллойду за то, что тот не заменил простую, обычную для Лондона кнопку электрического звонка на что-нибудь более замысловатое; это свидетельствовало о хорошем вкусе, сомнения в котором возникали при виде калитки, не подходящей к общей обстановке улицы.