— Давно работает в России. В 1910 году брал интервью у Льва Толстого, в 1912-м издал во Франции книгу «Главные проблемы внутренней политики в России», до войны считался главным экспертом по этой стране. В 1915-м пошел добровольцем на русский фронт, симпатизирует Ленину, свои корреспонденции пересылает Пуанкаре, который внимательно их читает. Поэтому Гренар и Всртсмон не могут с ним не считаться. Он хороший малый и неплохой аналитик.

— И все равно он мне не нравится. Чутье меня не обманывает, — резюмировал Рейли. — Я тихо исчезну не прощаясь, потому что слушать все эти речи нет сил.

К ним подошел Анри Вертемон. Каламатиано познакомил его с Рейли, принес им виски.

— Весьма наслышан о вас! — сказал Вертемон Рейли.

— А я о вас! — вежливо улыбнулся Рейли.

— Тут молва донесла, что вы и Локкарт активно общаетесь с полковником Берзиным, командиром латышского полка? — спросил Вертемон.

Рейли сделал недоуменное лицо, точно не понимая, о чем спрашивает француз.

— Я не прошу, чтобы вы отвечали утвердительно на этот вопрос, — улыбнулся Вертемон. — Но поскольку мы вырабатываем сегодня некий общесоюзнический статус, что я считаю своевременным, хочу вас предупредить, что Берзин был замечен в коридорах ВЧК с неким Яковом Шмидхеном, подпоручиком того полка, он же Янис Буйкис. Последний всегда был довольно устойчивым сотрудником нынешнего режима. Но теперь в полку не служит. Не правда ли, любопытная метаморфоза?.. — Вертемон вытащил папиросы и закурил. Невысокого роста, с острыми, пронзительными глазами, он производил впечатление умного собеседника. — Спрашивается: где он служит? Никто не знает. Да и Берзина бы не поставили командиром кремлевского полка, если б в нем были замечены колебания. Хотя сама идея просто великолепна, примите мои поздравления!

Вертемон протянул Рейли руку, и Сид пожал ее. Однако от Каламатиано не ускользнуло, как побледнел Рейли, то и дело трогая кончик своего носа, что свидетельствовало о сильном волнении. Ведь он на сто процентов был уверен в искренности намерений Берзина и его помощника.

Они еще немного поговорили о положении большевиков в Москве. Вертемон даже высказал предположение, что если события будут развиваться так, как сейчас, то режим Ленина продержится до зимы, а в январе — феврале случится то, что произошло в семнадцатом году при Николае Романове: весь народ выйдет на улицы и потребует отставки Ленина.

— Я только думаю, что Ленин поступит совсем иначе, чем Николай Александрович, — заметил Каламатиано.

— В этом вы правы, — согласился Вертемон.

Едва завершилось совещание — весьма удачно, как заметил Девитт Пул, — Каламатиано помчался домой к Синицыну в Милюгинский переулок, дом четыре. Он уже вошел в подъезд, поднялся на один лестничный пролет и вдруг вспомнил наказ подполковника: если шторы в окне расположены веером, то все нормально; если висят прямыми полосами, то входить нельзя. Несмотря на все события, происшедшие накануне, Ксенофон Дмитриевич вышел на улицу и взглянул на окно: шторы висели прямыми полосами, значит, в дом входить было нельзя. Но Синицын мог специально распустить их, ибо вряд ли вообще хотел видеть Ксенофона Дмитриевича. Он в нерешительности остановился перед окнами. За спиной послышался шорох. Каламатиано оглянулся, и чья-то фигура резко метнулась в подворотню. Это мог быть и очередной филер ВЧК или Воен контроля.