Частник, с неодобрением наблюдавший, как развалившийся на переднем сиденье его ухоженной «матрёшки» уголовной наружности парень сорит пеплом мимо пепельницы, сдержанно ответил:

— Партизан. Герой войны восемьсот двенадцатого года.

— Во-он оно чего, отец. Благодарствую. А я всю дорогу кино крутил[119] за то, что он революционер какой. Ну как Абельман. Фамилия-то тоже жидовская.

Когда подъехали к четвёртому подъезду дома номер шесть по улице Фигнера, Рубайло огорошил бомбилу известием, что у него пятисотка.

— Посмотрите, пожалуйста, купюру помельче, — попросил мужчина.

— Мельче не держу, отец, — нагловато хохотнул Серега.

В самом деле, в кармане у него имелась полусотенная, которую он, уходя, занял без отдачи у Варюхи. Ей он прогнал, что после ментовки пустой, как ведро. Не мигая уставившись на ветерана, Рубайло надеялся, что старый махнет рукой, мол, тридцатник не деньги, в следующий раз сочтемся, и они разойдутся, как в море корабли. Но дед оказался скупердяистым, порулил к ларьку на углу дома. Там Серёга, сдерживаясь, чтобы не засветить крохобору промеж глаз и не вывернуть у него карманы, разбил банкноту на пять сотенных. С сотни водитель сдал ему мятыми, грязными червонцами. Один, с надрывом посередине Рубайло забраковал.

— Втюхаешь кому поветошнее[120]. Поэл?

Напрягшийся мужик не чаял распрощаться с тревожным пассажиром, но тот влез в салон, велев доставить его к исходной точке маршрута, к нужному подъезду. Преодолев на тачке отрезок в пятьдесят метров, Серёга снова вылез и вместо пожелания «счастливого пути» со всей дури саданул дверью.

Света Зябликова, к которой Рубайло прикатил на удачу, сидела дома. Открыла, не спросив кто пришел, и даже глазок вниманием не удостоила.

— Здравствуй, Серёжа, — бесцветным голосом прошелестела она, увидев на пороге гостя.

— Привет. Ты одна? — Серега на всякий случай стерёгся.

— Одна. Я теперь одна, — казалось, что Зябликова разговаривает сама с собой.

— А меня вот только с ментуры нагнали, — заходя в квартиру, объявил Рубайло. — Из-за этих бл*дей на девять дней не попал. Как прошло? Где делали? Кто был?

Света принялась монотонно перечислять кто из знакомых приходил помянуть Рому. Серега слушал женщину вполуха, а потом перебил, ему приспичило отлить.

— Почки, что ли, в ментовке застудил, — растирая ладонями поясницу, объяснил он. — Которая дверь у тебя — сральник?

Зябликова указала на туалет, Рубайло нырнул в нужную дверь. С наслаждением облегчился, забрызгав ярко-жёлтой мочой пластмассовое сиденье унитаза, поднять которое не затруднился. Потом посетил ванную. Споласкивая под краном руки, огляделся. На леске, натянутой над ванной, сушились женские трусики разных цветов. Серега плотоядно осклабился: сеанс… Его внимание привлёк флакон шампуня невиданной им ранее марки, стоявший на стиральной машине. Взяв флакон в руки и обнаружив, что он полон, Рубайло прочел название: «Пантин Про-V» и засунул шампунь в карман джинсов.