Махнув ещё рюмаху и подъев салат, Рубайло вернулся к земным проблемам.

— Димон Смоленцев был ли на поминках?

— Дима больше всех помогал. Не знаю, что бы я без него делала.

«А хрен ли ему не помогать? Набил карманы капустой, пока мы чалились. Строит теперь из себя Исусика», — у Сереги внутри нарастала неприязнь к бывшему подельнику.

Даже то, что за время его нахождения в спецприемнике Смоленцев единственный озаботился тем, чтобы дважды подогнать[122] жратвы и курева, не оправдывало Димку в глазах Рубайло. Ему казалось, что корефан с его бабками мог бы греть и получше.

— А он ничего не говорил тебе за Ромкину доляху? — Серёга прожевал, достал из нагрудного кармана рубашки пачку «Мальборо». — Где у вас курят?

— Рома на кухне курил или в туалете. А я не курю, — новое воспоминание о погибшем муже вызвало у женщины слезы на глазах. — Да ты кури здесь, Серёжа, я сейчас пепельницу принесу.

— И огнива тоже, а то я зажигалку посеял.

Закурив, Рубайло повторил вопрос. Зябликова не въехала в суть, пришлось ей, как маленькой, растолковывать, что раз Ромка был соучредителем в автосервисе, то ему принадлежит третья часть всего бизнеса.

— Теперь его долю надо на тебя, Свет, переоформлять. Ты ж — законная жена, единственная наследница. Вступишь в права, будешь процент свой получать.

— Но я ничего не понимаю в этом, — на сером, скуластом лице женщины не проявилось ни единой эмоции, озвученная тема ее не заинтересовала.

— Хочешь, я твои эти, как их, черт… интересы первое время буду представлять. У меня, правда, своих делов по кадык, но кто тебе ещё поможет… Ты как?

Зябликова неопределенно пожала плечами, не ответив. Серёга на жест не обратил внимания, а молчание воспринял как знак согласия.

— Ну и ладушки. Накину завтра Димке, как он насчет Ромкиной доли меркует. Давай по третьей, такое горе…

Рубайло разглядывал женщину, остававшейся в прежней неудобной позе, на самом краю кресла. Света была в чёрной водолазке, в чёрных шерстяных брюках. Без косметики, с собранными на затылке в пучок волосами, с раскосыми глазами, худенькая, она напомнила Сереге ткачиху из Средней Азии, которые в советское время по вербовке работали на фабрике. Во время учебы в «тэухе» они с пацанами регулярно навещали их в общаге на Северном проезде. Узкоплёночные шкурки халявный портвейн жрали только в путь и долбились, как прялки: маленькие, тощенькие, горластые, злоеб*чие. Рубайло почувствовал, как его налившийся от приятных воспоминаний градусник[123] толкнулся во флакон с шампунем, засунутый в карман брюк. Возбуждения добавилось от всплывшей перед глазами картинки трусиков, сушившихся в ванной. В одних, желтых, узеньких Серега представил Свету, наклонившуюся раком к креслу, и едва контроль над собой не потерял.