Метаморфозам в поведении супруги предшествовали следующие события.

В понедельник Калёнов получил ответ на телетайп в УВД Воркуты. Оказалось, что гражданка Штельмах Эмма Перфильевна целых четыре года находится в федеральном розыске за мошенничество, совершенное в Республике Коми. Правда, мера пресечения ей была избрана слабенькая — подписка о невыезде. Поэтому и розыскные мероприятия велись ни шатко, ни валко, а точнее, никак. Несмотря на свистопляску, охватившую Острожскую милицию после пятничного побоища на трассе, Вадим Львович не отмахнулся от вопроса, являвшегося сейчас даже не второстепенным. С учётом полученных сведений о личности фигурантки, ему удалось продавить в следствии вопрос о возбуждении уголовного дела по факту дарения гаража пенсионеркой Мотовиловой. Мать Эмма на эту новость отреагировала с хладнокровием истинной северянки. Рому Калёнова так и подмывало оглоушить стервозину известием, что он в курсе её воркутинских делишек. Но наставления начальника КМ не раскрывать всех карт, оказались сильнее человеческого желания уязвить. Штельмах назвала действия милиции провокационными, заявила о готовности отстоять своё честное имя, но на следующий день на очную ставку с потерпевшей не явилась. Калёнов метнулся в адрес на Чехова, оббил о бронированную дверь кулаки, обошёл всех соседей и вернулся, не солоно хлебавши. Аналогичный результат принесли среда и первая половина четверга. Мать Эмма, скорее всего, залегла на квартире у кого-то из наиболее верных адептов Церкви Просветления. Птицына её игра в прятки устраивала вполне.

Начиная с понедельника, все вечера Елена образцово проводила дома. Прислушиваясь к её тягостным вздохам за закрытой дверью спальни, Вадим Львович убеждал себя: «Динамика положительная». То, что жену удалось выдернуть из нежелательного круга общения, уже было осязаемым успехом. А пробудившееся в ней желание к ведению домашнего хозяйства подтверждало — оперативный замысел реализуется удачно.

15

15

17 марта 2000 года. Пятница.

14.30 час. — 17.00 час.

Маштаков запаздывал с обеда больше чем на полчаса. Подкрепившись гороховым супешником, он прилёг на пять минут на диване со свежей «Комсомолкой» и не заметил, как задремал. Он даже успел увидеть сюжетный сон, а во сне — покойного Саньку Меринкова, в тридцать три угоревшего от палёной осетинской водки.

Сидел Санёк живёхонький, скуластый, с подстриженными колючими усами, наигрывал на гитаре свою коронку: «Мама, я лётчика люблю».