— Наверное, — вяло пожал плечами Маштаков, — дайте ручку, подпишу.

Не по годам умные глаза важняка источали вопрос, озвучить который он не решился: «Что чувствует человек, изрешетивший пулями другого».

Ну и зря поделикатничал, а ещё следователь. Миха поделился бы, что ощущает себя склизкой выпотрошенной рыбиной, извалянной в собственных тягучих лиловых кишках.

Домой его, как фон-барона, отвезли на чёрной «Волге» начальника УВД. Словно подгадали — к подъезду приближалась Татьяна, возвращавшаяся с работы через магазин. Тяжеленные сумки оттягивали ей руки до земли. Помпезность прибытия мужа Таню не впечатлила. Зато она живо среагировала на его попытку принять у неё ношу.

— Не нуждаюсь в подачках! Сама!

Миха поднимался по ступенькам позади жены и запоздало сожалел, что не удосужился вчера позвонить и уведомить, что не придет.

«Впрочем, какой смысл? — тупо оппонировал он сам себе. — Всё равно бы не поверила».

Дома Маштаков с грехом пополам вымылся под душем. Из пластмассовой лейки то цедился кипяток, то толчками шла ледяная вода. Гигиеническая процедура принесла больше мучений, чем облегчения. Переодевшись в чистое белье, Миха предпринял попытку переговоров.

— Тань, у меня, это самое, проблемы на работе, — начал он, мучительно сморщив лицо.

Жена дожидалась его первой реплики как повода для гневной отповеди.

— А мне плевать на твою работу! Надоело! — пронзительно закричала она. — Мне обрыдло твоё бл*дство, твои вечные загулы! Убирайся отсюда! Куда хочешь! К своим бл*дям!

Не имевший сил оправдываться Маштаков на скорую руку сгоношил себе поесть из того, что нашёл на плите. Попутно отметил правильность формулы, выведенной знаменитым психотерапевтом Литваком, что скандал в семье — аналог секса. Сложив грязную посуду в мойку, покурил у открытой форточки. Мозг отключался, слипались веки. Вынув из шкафа подушку, Миха улёгся в зале на диване, натянул на голову плед. Татьяна тут же с кухонных хлопот переключилась на уборку, яростно загудела пылесосом «Буран». Маштаков молча переместился с постельными принадлежностями в кладовку (гордость хрущевской планировки), стащил там с полки матрас, расстелил его на полу, рухнул и вырубился.

Продрых он без малого двадцать часов. Очнувшись, последовательно, одно за другим восстановил в памяти события пятницы. Впервые после происшедшего его обуял страх. Покинуть убежище понудила лишь физиология.

Когда он, опухший, выполз из кладовки, Маришка округлила глаза:

— Папа, а от кого ты там сп”ятался? От цыганей?

Приведя себя в порядок и позавтракав, Миха отравился с младшей дочкой на улицу. В экипировку обоих вошли шерстяные носки и резиновые сапоги. Маштаков прихватил перочинный нож, пару ровных реек, моток медной проволоки и кусок полиэтиленовой пленки. Большая парусная регата по бассейну ручьев, изрезавших холмистый глинистый ландшафт микрорайона, продолжалась несколько часов. Вернулись промокшие. Разрумянившуюся Маришку переполняли эмоции. Миха улыбался, не чувствуя при этом дрожи в губах. Напряжение немного отпустило его.