Пожилая женщина молча кивнула.

– Тогда оказавшиеся в тяжелом положении таю Куондзи придумали план. Под предлогом того, что они хотят принести извинения, они обманом заманили паломника в свой дом и убили его, напоив ядом бикки. «Бикки» называют в тех местах жабу.

– Жабу?

– Говорят, что, помимо проклятий, члены семьи Куондзи также были искусны в изготовлении самых разных лекарств и снадобий. Паломник умер мучительной смертью. Но, умирая, он проклял дом Куондзи. Поскольку они отравили его жабьим ядом, проклятие жабьего яда вернулось к ним и постигло всех их потомков. А мертвое тело паломника, говорят, так и не разложилось.

– Это всё народные предания.

– Да, народные предания. Но, услышав эту историю от моего мужа, я, по правде, порядком испугалась. Куондзи украли у паломника свиток с заклинаниями и благодаря этому достигли славы и процветания. Однако проклятие паломника было сильным, и говорят, что с тех пор каждый младенец мужского пола в семье Куондзи непременно рождался с лягушачьим лицом. Долго они, впрочем, не жили. Поэтому род Куондзи продолжается только по женской линии, и никто из их родной деревни не брал в жены девушек из их семьи.

– Подобные глупые… бабушка-сан, когда, собственно, все это произошло?

– Ну-у, как сказать… Должно быть, это случилось до того, как Куондзи поступили на службу к даймё, в стародавние времена. Но эта история правдива. Я тоже это видела. Тридцать лет назад…

– Тридцать лет назад?

– Томико! Прекрати болтать глупости!

В какой-то момент перегородка-фусума открылась и в дверном проеме возник старик Токидзо.

– Господин следователь и вы, молодой человек, вам уже пора уйти. Мы ничего не знаем, а если и можем что-нибудь рассказать, то только такие стариковские байки да старинные предания. Сказки – вот и всё, чего вы сможете от нас добиться. Я прошу вас, уходите.

В словах Токидзо была суровость, совершенно не допускавшая дальнейших расспросов. После них ни Томико, ни Цунэко больше ничего не сказали.

Мне и Кибе ничего не оставалось, кроме как покинуть магазин «Умэ-я». Пожилые супруги ушли во внутреннюю комнату и больше из нее не выходили, и все, что могла сделать по этому поводу Цунэко, – это только беспрестанно склонять голову в поклонах и извиняться за их невежливость. Продолжить с ней разговор больше не представлялось возможным.

На душе у меня остался неприятный осадок.