Пройдя несколько шагов по улице, Киба остановился, посмотрел на меня и сказал с иронией в голосе:

– Ну что ж, ваше превосходительство господин литератор-детектив, – полицейский-камикадзе, то есть я, уверен, что мы не зря потратили время. Поведение Токидзо и его жены было более чем необычным. Хоть мы и добились от них совсем ничтожных свидетельских показаний, они многое прояснили и, с другой стороны, еще больше усилили мои подозрения насчет происходящего в клинике Куондзи. Я бы хотел смиренно выслушать ценное мнение командира Сэкигути из группы поддержки семьи Куондзи.

Я не ответил.

Старинное предание, рассказанное Томико Савадой, как приклеенное стояло у меня перед глазами, и я никак не мог успокоиться и вернуть себе присутствие духа.

Тридцать лет назад – означало ли это, что тридцать лет назад та пожилая женщина видела младенца с лягушачьим лицом?

Тридцать лет назад – это было еще до рождения Рёко и Кёко. Что могло произойти в столь далеком прошлом? То, что предстало перед Энокидзу в его зрительной галлюцинации, – было ли это воспоминанием из глубин времени?

– Да ты, похоже, задумался… Кстати, Сэкигути, раз уж мы зашли так далеко, есть одно место, куда я хотел бы заглянуть. Ты, конечно, ко мне присоединишься?

– Если это имеет отношение к делу, то, конечно, я иду с тобой. А куда, собственно, ты хочешь меня отвести?

– В дом штукатура, который первым подал жалобу о пропаже младенца. Отсюда до его дома можно дойти пешком. – Сказав так, Киба быстро зашагал дальше.

Дорога к дому штукатура оказалась такой же извилистой и запутанной, как и все остальные улицы в этом районе, и было совершенно непонятно, каким образом мы в итоге пришли к месту назначения. Так или иначе, в конце концов мы оказались на вершине холма.

Киба остановился и пояснил:

– Итак, мы сейчас на окраине Камидзюку, что означает «гостиница на холме». Но давным-давно здесь росло множество деревьев эноки, которые также называют «каркасом китайским» или «китайским железным деревом», и цуки, японской дзельквы, которую тоже зовут «железным деревом». По созвучию это место прозвали «эн-но-цуки» – «разрыв кармических связей» или «прерывание семейных уз», – и старики суеверно утверждали, что это дурная примета – «эн-ги», поскольку это слово, записанное иероглифами, также можно прочитать как «эн-оки». На самом деле этот склон назывался «ива-но-сака», «скалистым склоном», но из-за созвучия слов и получившегося каламбура никто не называл его иначе как «зловещий склон, где рвутся нити судьбы и родственные связи». Что ж, пожалуй, это все-таки лучше, чем «хака-но-мати-но-мэмайдзака» – «головокружительный склон в городе могил» по пути к Кёгокудо.