Харасава бессмысленно смотрел в пространство; его лицо представляло из себя бледную маску.
– Прямо… прямо посередине лба у него была большая родинка, это был здоровый маленький мальчик… так сказала Сумиэ. Услышав это, вы, господин следователь,
– Что ж… все четыре медсестры, которые присутствовали при рождении исчезнувших детей, покинули Токио и исчезли. Благодаря тому, что все вы забрали свои заявления, я не мог заниматься их поисками и вести расследование…
– Сумиэ рассказала мне, что все ее коллеги получили деньги и были отосланы в родные места. Сумиэ тоже получила двести тысяч иен, и сверх того ей помогли с трудоустройством на новом месте, но, по ее словам, ей совершенно не подходила жизнь в сельской местности и она вернулась.
Если одной медсестре было выплачено двести тысяч иен, то на четверых это получалось восемьсот тысяч. Таким образом… они истратили почти все деньги Фудзимаки.
– На самом деле у той женщины была особая причина, чтобы вернуться в Токио, – сказал Харасава, глядя в пол. На его губах возникла кривая усмешка, полная самопрезрения.
– И что это было?
– Это было лекарство. Наркотик. Она была наркоманкой. Всегда ходила пошатываясь, словно во сне…
– Наркотики? Филопон?
– Я тоже сначала так подумал, но это было другое. Вы ведь, господин следователь, тоже служили в армии, верно? Филопон обостряет все чувства, с ним вы все время настороже, в состоянии боевой готовности… Она была другой.
– Так, значит, она была наркоманкой… Однако кто снабжал ее подобным
– Х‐ха, Куондзи, конечно. Она их, скорее всего, шантажировала, я так думаю. Ее целью были не деньги, а наркотики…
– Дурман! – сказал я, не успев подумать, и тотчас пожалел об этом. Мои слова могли только навредить членам семьи Куондзи.