Камер не видно, но они тут есть, я не сомневаюсь. Мои собеседники вообще ничего не записывают. Иногда то один, то другой выходит из комнаты и, вернувшись, обрушивает на меня новую порцию вопросов, которые, как пить дать, заготавливает невидимый режиссер. Под ложечкой начинает посасывать, крохотный червячок голода постепенно вырастает в удава, готового сожрать себя самого. Но моих собеседников это не интересует, они заняты своим делом.

Темы повторяются уже по десятому или по двадцатому кругу, все непонятные эпизоды разжевываются. Пытаюсь лавировать между бурунами поднадоевших вопросов, намеков и уточнений. Все это уже порядком надоело, но ни в коем случае нельзя позволить себе взорваться или, наоборот, замкнуться. «Мир не любит пустоты, а природа не терпит резких скачков» — так, кажется, говорил Ломоносов. Не дословно, но по смыслу верно. Играть по чужим правилам — хуже некуда. Если начал играть — играй до конца.

Спустя еще какое-то время мои собеседники начинают пробуксовывать, такое впечатление, что они ищут поддержку не то друг у друга, не то у невидимого мне режиссера. Спотыкаются в своих вопросах, словно загнанные лошади. Ретивые скакуны на глазах превращаются в измученных кляч. Ну что, ребята, сдулись? Расслабляться, однако, нельзя. В любой момент они могут выкинуть новый фортель, и мало не покажется. Это ведь их игровое поле, в конце концов.

Дверь неожиданно открывается, и в комнате появляется еще один штатский. Его лицо кажется мне знакомым. Он старше своих коллег, полноватый, но крепкий, взгляд внимательный. Где-то я его точно видел, но где?

Память, словно котенок, разматывает клубок прошлого. Ну да, конечно же. Два года назад, курс в западноберлинской академии для сотрудников спецайнзацкоманд. Он был наблюдателем в группе преподавателей по боевой и специальной подготовке. В зале всегда сидел в уголочке, наблюдая за происходящим. Вот, значит, какой вы преподаватель. Ну что же, неплохо, что вспомнил. Что-то у вас, ребята, не заладилось, если сам режиссер на сцену вышел, а может, вывел кого-то из ведущих актеров.

Позволил себе посмотреть на часы — уже около пяти, скоро вечер. Нас не представляют друг другу, просто разговор продолжается в расширенном составе. Вдруг собеседники хлопают себя по лбу: у нас же сто лет маковой росинки во рту не было. Поступает предложение перейти в другое помещение. А чего спрашивать? — как будто у меня выбор есть. В сопровождении теперь уже троих вновь идем по лабиринту здания.

Меняются этажи и коридоры. Худощавый парень остается за дверью очередного отсека, высокий подбирается, становится предупредительным, только «преподаватель» чувствует себя в своей тарелке.