Из России в министерство Розенберга шли потоком жалобы чиновников военной администрации, аграрных лидеров Рикке, от гражданских комиссаров. 8 мая у Розенберга состоялась его последняя по-настоящему благоприятная беседа с Гитлером, на которой большинство его жалоб было выслушано с симпатией, даже более чем те, что были против Коха. Розенберг жаловался, что агенты Заукеля игнорируют приказы генеральных комиссаров, что молодые русские бегут в партизаны. И что депортируемые выпрыгивают из поездов, которые прибывают на польскую границу полупустыми. Розенберг отказывался брать на себя какую-либо дальнейшую ответственность за долю своих чиновников в этом вопросе, если Заукель будет получать указания от Альберта Шпеера. Гитлер пообещал разобраться в этом. Ламмерсу поручено составить проект приказа с обозначением соответствующих сфер влияния министерства Розенберга и ведомства Шпеера. Но от Ламмерса ничего не было слышно, и в следующем месяце Розенберг послал Гитлеру так называемую Grosse Denkschrift — огромную таблицу обвинений против Коха и Заукеля, которая была подготовлена политическим управлением. Последовало зловещее молчание, и Розенберг отозвал свою подпись с Denkschrift. На деле же Ламмерс и не приступал к подготовке разграничительного указа, и вплоть до самого конца Лозе и Кох предоставляли Заукелю свободу действий.

Заукелю наконец-то пришлось отправиться в поездку по России. В июне или июле он добрался до Смоленска, где фельдмаршал фон Клюге поддержал многие из жалоб своего командующего тыловым районом фон Шенкендорфа. От фон Клюге Заукель также узнал о неприятном инциденте, который, предположительно, произошел в Ровно, в собственной «столице» Эриха Коха. Как рассказывали, все находившиеся в кинотеатре были окружены вооруженными людьми с поджидавшими грузовиками и вывезены в Германию, не имея при себе ничего, кроме одежды, в которой они были. Заукель говорил, что потребовалось три месяца, чтобы докопаться до истины. Аудитория состояла из вербовщиков, отмечавших завершение контракта. Их бесцеремонно увезли на новое задание посреди представления, а руководитель работами использовал полицию, чтобы заставить их двигаться.

Но не так легко было Заукелю отбиться от жалоб на ужасающие условия, в которых перевозились его «рабы». 20 июля Заукель разослал циркуляр, отмечая плохое состояние подвижного состава — старых французских вагонов с выбитыми окнами. Но истина была еще хуже. Железные дороги на оккупированных территориях прямо до самого фронта эксплуатировались персоналом «Дойче Рейхсбан» (Государственная имперская железная дорога), носившим особую синюю форму, но которые не были ни под юрисдикцией вермахта, ни под чьей-либо еще. Испытывая нехватку подвижного состава в Германии, которая была еще острее на оккупированной территории Советского Союза, «Рейхсбан» находился в опале по сравнению с автодорогами около десяти лет и превратился в ахиллесову пяту гитлеровской Германии. Министр «Рейхсбана» Дорпмюллер умирал, его помощники Ганценмюллер и Кляйнмюллер — все эти мюллеры — были закоснелыми бюрократами с ограниченным кругозором. На условия, которые Заукель поставил в отношении вагонов, которые должны быть не забитыми людьми, оснащенными отоплением, питанием и водой на время поездки, никто не обращал никакого внимания.