Специфику болгар Херсонщины Шмидт увидел в следующем: «Болгары до сих пор сохранили свои: язык, обычаи, предрассудки одежду. Грамотность между ними мало развита и они не имеют к ней большой склонности, равно как и ко всякому обучению, требующему приобретения познаний не от болгар. Они боятся влияния иных народностей и держатся точно в такой же замкнутости, как и остальные колонисты»¹⁶⁵.

Однако далеко не все авторы рассматриваемого периода разделяли мысль о целесообразности создания поликультурного сообщества на вновь приобретенных землях. Вот как критично характеризовал ситуацию на соседней с Бессарабией Херсонщине И.С. Аксаков в письмах к родным в середине XIX в.: «Народонаселение смешанное: русские раскольники, хохлы, евреи и молдаване; далее к югу и в Бессарабии пестрота еще сильнее. Я полагаю, что слабость нравственная здешнего народонаселения имеет значение для теперешней войны. Если б эти стороны были населены цельным, коренным, туземным племенем, одушевление, нравственный отпор действовали бы и на войско, и на вождей; среда, воздух был бы другой, более укрепляющий. Здесь же русские будто на чужбине: народонаселение составлено из беглых, бродяг и иностранных пришельцев. Коренные русские здесь – раскольники, очень злые, имеющие сношение с заграничными раскольниками, раздраженные последними мерами, принятыми против раскола правительством; крестьяне-хохлы, все господские, разоренные и раздраженные; молдаване – дряблый народ; евреи – господствующее народонаселение, господствующее в нравственном смысле, на них вовсе нельзя положиться; чиновники – сброд, большею частью из польских шляхтичей; помещики – все какие-то иностранцы. Наконец, колонисты всех возможных наций, извлекающие вместе с евреями огромнейшие выгоды из настоящего положения: у них капиталы, они подрядчики. Воронцов, обогативши край, открывши источники сбыта, в то же время объиностранил, очужеземил его и обессилил нравственно. Болгаре и греки, я думаю, самое лучшее народонаселение в здешнем крае»¹⁶⁶.

Вот так, в «многолесье» культур субъективный взгляд И. Аксакова узрел наиболее близкие для себя образы болгарина и грека. Конечно, читатель должен понимать, что приведенный отрывок отражает только субъективное восприятие увиденного данным автором.

Хотелось бы предупредить неискушенного читателя, что знакомство с письменным наследием XIX в. в немалой степени требует понимания и чувствования настроений авторов, в том числе в контексте симпатий и антипатий, формируемых обществом того времени.

Подводя краткий итог приведенным наблюдениям, можно констатировать, что болгары в русской литературе о Бессарабии XIX – начала XX в. представлены в качестве доброжелательно настроенного к России единоверческого народа, проживающего на самой окраине империи, а потому столь экзотического и таинственного.