В XVII веке либеральное государство Дж. Локка стало революционным прорывом в общественных отношениях, это была победа демократии и свободы над феодальной родовой аристократией и средневековым абсолютизмом. Но уже к середине ХIХ в. либеральный демократизм XVII в. привел к появлению новой, еще более могущественной — денежной аристократии. К этому времени демократия — «гражданское управление», учреждённое, как отмечал А. Смит, «для защиты богатых от бедных или для защиты тех, кто имеет какую-либо собственность, от тех, которые совсем ее не имеют»[2253], выродилась, по выражению К. Маркса в «особую силу подавления», Ленина — в «диктатуру буржуазии», С. Шарапова — в «диктатуру капитала».

Демократия является лишь формой власти, за которой, на деле, может скрываться новая еще более грозная, чем при абсолютизме форма деспотии. Демократия, пояснял этот парадокс французский посол Палеолог: «не нарушая своих принципов… может сочетать в себе все виды гнета политического, религиозного, социального. Но при демократическом строе деспотизм становится неуловимым, так как он распыляется по различным учреждениям, он не воплощается ни в каком одном лице, он вездесущ и в то же время его нет нигде; оттого он, как воздух, невидим, но удушлив, он как бы сливается с национальным климатом. Он нас раздражает, от него страдают, на него жалуются, но не на кого обрушиться. Люди обыкновенно привыкают к этому злу и подчиняются. Нельзя же сильно ненавидеть то, чего не видишь. При самодержавии же наоборот, деспотизм проявляется в самом, так сказать, сгущенном, массивном, самом конкретном виде. Деспотизм тут воплощается в одном человеке и вызывает величайшую ненависть»[2254].

Демократия является лишь формой власти, за которой, на деле, может скрываться новая еще более грозная, чем при абсолютизме форма деспотии. Демократия, пояснял этот парадокс французский посол Палеолог: «не нарушая своих принципов… может сочетать в себе все виды гнета политического, религиозного, социального. Но при демократическом строе деспотизм становится неуловимым, так как он распыляется по различным учреждениям, он не воплощается ни в каком одном лице, он вездесущ и в то же время его нет нигде; оттого он, как воздух, невидим, но удушлив, он как бы сливается с национальным климатом. Он нас раздражает, от него страдают, на него жалуются, но не на кого обрушиться. Люди обыкновенно привыкают к этому злу и подчиняются. Нельзя же сильно ненавидеть то, чего не видишь. При самодержавии же наоборот, деспотизм проявляется в самом, так сказать, сгущенном, массивном, самом конкретном виде. Деспотизм тут воплощается в одном человеке и вызывает величайшую ненависть»[2254].