Согласие действительно было полным: «Я, — заявлял еще в феврале 1918 г. на заседании ОЧНС Масарик, — хотел бы, что бы наше войско осталось в России… надеюсь, что большевики скоро падут, возможно, что потребуется караульная служба с огромным значением для нашего войска…»[2898]. «Я, — хвастался Масарик, был во многом гораздо большим противником большевиков, чем некоторые господа в Париже и Лондоне…, я присоединился с нашим корпусом к армии, которая была бы способна вести войну с большевиками и немцами…»[2899]. Ближайший соратник Масарика — Бенеш сам предлагал услуги ОЧНС британскому министру иностранных дел Бальфуру: «Национальный совет считает, что может оказать неоценимую услугу союзникам и Англии, облегчив интервенцию в Россию…, поставить русское население на поле сражений и дать необходимую базу для японской и американской интервенции»[2900].

Мотивы, которые двигали лидерами ОЧНС, звучали в словах французского посла Нуланса, который «поставил вопрос очень просто: если чехословаки хотят получить в результате победы Антанты независимую Чехо-Словакию, они должны оплатить ее рождение борьбой с советской власть в России. Этот ультиматум действовал совершенно неотразимо…»[2901]. И сразу после успешного мятежа корпуса, Масарик поспешил сообщить в американский Госдеп: «Я полагаю, что признание (Чехословацкого национального совета) стало практически необходимым: я… являюсь, я бы сказал, господином Сибири и половины России…»[2902] Лидеры чехословаков отлично понимали, на что шли, что и ради чего они делали и к чему стремились.

По мнению Флеминга, многие простые чехословаки при этом преследовали и чисто шкурные интересы: даже если бы чехов поджидали транспортные корабли, то чехов ожидало бы путешествие через два океана (один из которых кишел подводными лодками) и североамериканский континент, а затем сомнительная привилегия поучаствовать в окопной войне против немецкой армии. Другой вариант — остаться на месте на Волге, и «принять участие в привычных операциях против врага, которого они уже оценили…». Характеризуя боевой дух чехословаков, Флеминг вскользь отмечает: «С самого начала чехословаки служившие в австро-венгерских войсках, проявляли сильную склонность к дезертирству. Если дезертировать не удавалось, они легко сдавались в плен»[2903].

«Лунные человеки живущие в тумане громких фраз и воздушных замков, продолжают рассчитывать на чехов… Это чрезвычайно опасное заблуждение…, — подтверждал 29 мая 1919 г. Будберг, — Большинство чехов — это бывшие пленные, в свое время предпочетшие плен всем неприятностям войны; сейчас они живут в довольствии и спокойствии и не имеют ни малейшего желания подвергать свою жизнь опасности ее насильственного прекращения…. Лунные человечки… продолжают воображать, что все чехи en masse подняли оружие против большевиков ради нашего освобождения, а не ради собственной безопасности…, — лучше бы стенал Будберг, — чехи поскорее продвинулись на восток, ибо никакой пользы нам от них нет и они нас только объедают и критикуют; им хочется домой и меньше всего хочется воевать…»[2904].