Оставалась только одна проблема: после падения Германии, союзникам срочно необходимо было создать точку опоры в России, которая позволила бы им легализовать интервенцию. Уфимская Директория, союзников в этом плане не устраивала: «Ключ к вашей значительности за границей, — пояснял руководитель французской миссии плк. Пишон, представителю КОМУЧа, — лежит скорее в реальной силе, чем в ваших легальных правах, тем более что последние отнюдь не несомненны… Это скорее моральная, чем законная сила. Таким образом, необходимо вашей устойчивостью, вашей реальной силой дать нам доказательства вашего признания страной»[3242].

Но, как отмечали Самарские «Отечественные Ведомости»: «Самарские эсеры не сумели создать ни власти, ни аппарата управления, ни армии, ни приобрести авторитета в населении»[3243]. КОМУЧ, подтверждал Мельгунов, отличало «поразительное самообольщение, исключительная самоуверенность, а практика была элементарна и бедна»[3244]. «Из Самары бегут, кажется, не столько потому, что близки большевики, сколько вследствие паники, порожденной тем, — подтверждал участник событий Фомин, — что власть не может создаться, что стране грозит хаос»[3245].

Самарская эпопея, прежде всего, показала, признавал член КОМУЧа эсер В. Утгоф, что у эсеров не оказалось людей способных руководить деятельностью государства в такой сложной и запутанной обстановке[3246]. Военный министр Колчака ген. Будберг откровенно смеялся над сибирско-самарскими печальными «оперетками», «да еще с третьеразрядными исполнителями»[3247]. Управляющий делами Сибирского правительства кадет Гинс приходил к выводу, что «это учреждение было убито государствовавшей в ней партией, не понявшей, что случайная ее численность не означает вовсе ее реальной силы»[3248].

Создание из КОМУЧа и Сибирского правительства Директории не только не решило проблемы, но лишь усугубило ее. «Мне совершенно ясно, — писал из Харбина Будберг, — что из смеси эсеровщины, думских пустобрехов и, естественно, настроенных очень реакционно офицерских организаций ничего, кроме вони и взрывов, не выйдет; из таких продуктов даже самые первоклассные специалисты по соглашательству ничего не сварят», а «недовольные начнут подпольную работу»[3249]. Этот факт подтверждался тем, что в итоге все политические силы Сибири от правых офицеров, кадетов и промышленников, до левых эсеров, выступили против Директории.

Помимо проблем с легитимизацией власти, которые не позволяли союзникам признать Директорию, существовали и идеологические, классовые мотивы непризнания. На эту сторону проблемы обращал внимание Гинс, который указывал, что именно классовые мотивы определяли отношение к событиям в России английского представителя ген. Нокса. По словам Гинса, Нокс был враждебен «социалистической» Директории и являлся сторонником конституционной монархии, единственно возможной, по его мнению, в окружающей обстановке, сочувствовал диктатуре — и высказывался в этом отношении довольно определенно[3250].