30 ноября правительство приняло постановление: «Виновный в посягательстве на жизнь, здоровье, свободу и вообще на неприкосновенность верховного правителя или на насильственное лишение его или совета министров власти, или воспрепятствовании осуществлению таковой наказывается смертной казнью»[3272].

14 марта 1919 г. «был издан приказ Верховного Правителя, «милитаризировавший» в смысле военного управления всю Сибирь… Теперь, — по словам Гинса, — уже все гражданские и экономические свободы стали условными. Военный, так называемый «прифронтовой» суд обнажил свой жестокий и беспощадный меч в самом центре страны…»[3273]. «Население городов…, — ответило тем, вспоминал Гинс, что — стало заражаться враждебным настроением. Гнет цензуры, царство военщины, аресты, расстрелы — все это разочаровывало даже ту умеренную демократию, которая раньше поддерживала адмирала Колчака, и возбуждало население, которое ранее относилось безразлично к формам власти…»[3274].

23 марта приказом Колчака был введен институт заложников. В его исполнение 28 марта последовал приказ генерала Розанова: «содержащихся в тюрьмах большевиков и разбойников считать заложниками… за каждое преступление, совершенное в данном районе, расстреливать из местных заложников от 3 до 20 человек»[3275]. Приказ неуклонно проводился в исполнение, о чем свидетельствую архивные данные[3276]. В частности, член ЦК партии эсеров Д. Раков свидетельствовал, что в Красноярской тюрьме было расстреляно 49 заложников[3277].

11 апреля был принят закон: «О лицах, опасных для государственного порядка вследствие прикосновенности их к большевистскому бунту и об учреждении окружных следственных комиссий» — провозглашавший тотальный террор против большевиков и всех им сочувствующих. «Дознания должны быть кратки и производиться с наивозможной быстротой», — подчеркивалось в приложении. Из следственных комиссий дела попадали в суды, система которых была дополнена особыми судами в составе трех лиц: один из членов окружного суда и двух военных представителей. «Приговор, — говорилось в комментариях к «закону о бунте», — должен быть краток, мотивировке не подлежать и заключать в себе описание сущности деяния, в котором подсудимый обвинен»[3278]. В сопроводительной записке к закону министр юстиции С. Станкевич весьма откровенно объяснял борьба, что «должна будет сводиться не только к уничтожению воинствующего большевизма, но и к искоренению из толщи населения самих идей большевизма…»[3279].

* * * * *

Но главным оставался вопрос армии. Именно армия, утверждал ген. Д. Филатьев, должна была внести решающий вклад в победу: «Не от работы этих Министерств зависел конечный исход борьбы. Центр тяжести находился в области ведения военных операций. Победа на фронте, занятие Москвы и изгнание из Кремля красной нечисти, разрешили бы сразу все вопросы…»[3280].