Непосредственный участник события командир драгунского эскадрона, корпуса Каппеля штаб-ротмистр Фролов вспоминал: «Развесив на воротах Кустаная несколько сот человек, постреляв немного, мы перекинулись в деревню… деревни Жаровка и Каргалинск были разделаны под орех, где за сочувствие большевизму пришлось расстрелять всех мужиков от 18-ти до 55-летнего возраста, после чего пустить «петуха». Убедившись, что от Каргалинска осталось пепелище, мы пошли в церковь… Был страстной четверг…»[3319].

В селе Боровое эскадрон ротмистра Касилова население встречало белыми флагами и хлебом с солью. Запоров несколько баб, расстреляв по доносу два-три десятка мужиков… была открыта по селу ружейная стрельба и часть села предана огню. Подпрапорщик того же драгунского эскадрона студент Николаев прославился как специалист по части порок…, женщин он предпочитал бить нагайками по животу… Жаль, что всю Страстную и Святую неделю проболтались в деревне, — говорил Фролов, — зато хорошо заработали и неплохо проучили население. Пусть не сочувствуют большевикам»[3320].

* * * * *

Причины восстаний колчаковцы объясняли подрывной работой большевиков. Правда, если большевикам удалось поднять всю Сибирь против чехо-колчаковцев, то это уже само по себе говорило бы, на чьей стороне лежали симпатии населения. Однако в Сибири просто не существовало, сколько либо значимого количества большевиков: те, кто находился в Сибири до начала гражданской войны, были почти полностью уничтожены еще в первые дни чехословацкого мятежа. После окончания гражданской войны в Сибири на 9–10 млн. населения по партийной переписи было учтено всего лишь около 8 тыс. коммунистов[3321]. В то время как в партизанском движении сражалось около 140 тыс. человек в Сибири и до 50 тысяч на Дальнем Востоке[3322].

«Большевиков» из местного населения, признавал Гайда, делала … сама чехо-колчаковская власть: «Восстания, вспыхивавшие по всей Сибири, далеко не носили лишь большевистский характер. Часто они представляли собой попытки сбросить с себя иго власти произвола и насилия»[3323]. С первого дня своего существования чехо-колчаковский режим обрушил массовый террор на все рабочие организации, а на деревне приступил к реквизиции всего, что можно было сдвинуть с места, началось с мобилизации всех взрослых мужчин, затем последовали реквизиции хлеба, продовольствия, лошадей, белья, имущества, денежных контрибуций…[3324]. Пример, что будет с деревней в случае сопротивления реквизициям давало предупреждение командира одного из реквизиционно-карательных отрядов, действовавшего в Канском уезде: «Подати, если не внесены, немедленно внести… При малейшем сопротивлении со стороны сел и деревень я буду беспощадно громить дома артиллерией»[3325].