Большевики встали во главе этой расплавленной стихии масс, но не они создали и подняли ее, и перед этой стихией оказались бессильны все политические и даже военные силы страны. Они ничего не могли предложить кроме «благих пожеланий», «пустословия и иссушающей мозг словесной одури»[1562], или оголенного насилия корниловских генералов, окончательно разрушавших страну. Обуздать разгулявшуюся стихию и повести ее за собой, можно было только возглавив ее.

На эту закономерность указывал еще М. Салтыков-Щедрин: «Вы задаете себе задачу, мир, валяющийся во тьме, призвать к свету, на массы болящие и недугующие пролить исцеление. Но бывают исторические минуты, когда и этот мир, и эти массы преисполняются угрюмостью и недоверием, когда они сами непостижимо упорствуют, оставаясь во тьме и в недугах… В такие минуты к этому валяющемуся во тьме и недугах миру нельзя подойти иначе, как предварительно погрузившись в ту же самую тьму и болея тою же самою проказой, которая грозит его истребить…»[1563].

На эту закономерность указывал еще М. Салтыков-Щедрин: «Вы задаете себе задачу, мир, валяющийся во тьме, призвать к свету, на массы болящие и недугующие пролить исцеление. Но бывают исторические минуты, когда и этот мир, и эти массы преисполняются угрюмостью и недоверием, когда они сами непостижимо упорствуют, оставаясь во тьме и в недугах… В такие минуты к этому валяющемуся во тьме и недугах миру нельзя подойти иначе, как предварительно погрузившись в ту же самую тьму и болея тою же самою проказой, которая грозит его истребить…»[1563].

Конечно у большевиков на этом пути было много ошибок, отмечал А. Мартынов, но «они могли бы избежать ошибок лишь в одном случае — если бы они были безжизненными доктринерами, если бы они не окунались в гущу жизни, если бы они строили секту, а не партию. Но большевики…, при всей своей крайней революционной непримиримости, никогда не были сектантами (что, вспоминал А. Мартынов, давало мне «повод шутить, что у Ленина нет «принципов», что у него все зависит от «ситуации»») — в этом было отличие между большевизмом и гэдизмом и в этом был секрет их успеха»[1564].

В отличие от всех остальных политических сил страны только большевики сумели адаптировать свои доктрины к стихийным требованиям масс, но именно в этом стихийном поведении масс, приходил к выводу уже в эмиграции П. Милюков, «инертных, невежественных, забитых сказалась коллективная народная мудрость»[1565]. Мудрость которую можно было выразить словами: Так больше жить нельзя!

Говорят, что «большевистская диктатура есть режим насилия меньшинства над большинством. Это неверно…, — подводил итог один из меньшевистских лидеров А. Мартынов, — большевистская власть проявила максимум демократизма, конечно, не парламентского, а действенного… Именно потому, что большевики глубоко опускали свой якорь в народную стихию, они нащупали в глубине ее такую гранитную опору для своей власти, какую совершенно бессильна была найти дряблая интеллигентская демократия в эпоху Керенского. Если бы судить о России по этой эпохе, то можно было бы прийти в отчаяние, можно было бы подумать, что вся Россия есть сплошная Обломовка и что рыхлость и безволие есть национальная черта русского народа. Заслуга большевиков заключалась, между прочим, в том, что они рассеяли это ложное представление о России: они показали, что в ней есть такие социальные пласты, которые более похожи на твердый, хотя и неотесанный гранит, чем на мягкое тесто…»[1566].