Святость духовных идеалов феодальной эпохи падет вместе с самодержавием, во время революции 1917 г.: «Когда в марте царь с грохотом рухнул со своего трона, — отмечала этот факт американская журналистка Б. Битти, — он унес с собой больше, чем мечтал в тот момент остальной мир. Его изображение делило на стене место со священной иконой. Он представлял собой на земле то же, что и Господь представляет собой на небесах…, когда рухнуло государство, под угрозой оказалась и церковь… Великая сила Русской церкви, с которой была так тесно связана такая большая часть прошлой жизни исчезла. Никто не мог предсказать, что готовило будущее»[1571]. «Русская революция не есть феномен политический и социальный, — подтверждал Н. Бердяев, — это прежде всего феномен духовного и религиозного порядка…»[1572]

Но пришедшее на смену полуфеодальной монархии буржуазно-демократическое Временное правительство, не смогло дать никакого нового высшего духовного идеала, и в результате, по словам видного представителя либеральных деловых кругов А. Бубликова, «пало из-за своей идейной бесцветности. В чем была его программа? Она формулировалась в коротких словах: «Довести страну до Учредительного собрания, продолжая войну. Что это? Разве этим можно зажечь сердца, повести за собой людей?»[1573]. «Взывать к массам было бесполезно, — отвечал лидер эсеров В. Чернов, — Никакого патриотизма у них не осталось. Бедность и рабство, перешедшие всякие пределы, убили в них любовь к отечеству. В этой стране просто нечего было защищать. Даже жупел вражеского завоевания никого не пугал. Терять нечего. Хуже все равно не будет…»[1574]

И вдруг произошло нечто невероятное: «Прошел слух, что казаки идут на город, и что крепость рабочих будет атакована на следующее утро. Петроград рванул сражаться, — описывала события их свидетельница Б. Битти, — Заводы широко распахнули ворота, и впечатляющее войско Красной гвардии, в разномастном платье, необученное и неэкипированное для сражения, но с традиционной для русских воинов твердостью промаршировало на защиту «революционной столицы»… Огонь крестоносцев горел в их глазах, и вера в христианских мучеников была в их душе, когда они шли по Невскому проспекту, запевая и не обращая внимания на холодный ветер, который дул с Балтики, и впервые не боясь врага, само имя которого было символом страха для бесчисленных поколений забитых и угнетенных людей»[1575].