Именно Большевики оказались единственной партией не просто захотевшей взять на себя ответственность власти, но и нести ответственность за нее. И здесь у большевиков проявилась еще одна черта коренным образом отличавшая их от представителей всех остальных политических партий России: «Вопрос, который я, — писал видный эсер Б. Соколов, — себе не раз ставил — это откуда, из каких недр родился русский коммунист. Ведь это в большинстве выходцы из серой пассивной массы, безразлично настроенной и, однако, сколь они активны и упорны. Ибо этих качеств от русских коммунистов отнять нельзя. Удивительнейшим биологическим отбором были они выдвинуты на арену русской жизни, возобновив давно ушедшие времена русского раскола, столь же отмеченного своей активностью и своим фанатизмом»[1567].
Большевизм как русский вариант протестантизма
Большевизм как русский вариант протестантизма
Это был простой, серый народ, который воспринял социализм не умом, а сердцем, как некую новую религию, которая должна создать счастье и правду на земле.
«Теперешняя революция и смута показали это с реальной, еще большей очевидностью, — писал С. Витте в 1905 г., — Никакое государство не может жить без высших духовных идеалов. Идеалы эти могут держать массы лишь тогда, когда они просты, высоки, если они способны охватить души людей, одним словом, если они божественны. Без живой церкви религия обращается в философию, а не входит в жизнь и ее не регулирует. Без религии же масса обращается в зверей, но зверей худшего типа, ибо звери эти обладают большими умами, нежели четвероногие…»[1569].
Однако с началом перехода России к капитализму сохранение прежних, средневековых религиозных идеалов начинало вступать во все больший конфликт со становлением новых общественных отношений. В крайней и наглядной форме это, все более обостряющееся противоречие, проявилось во время Первой мировой: «Требования, которые ставит России мировая война, — приходил к выводу Н. Бердяев, — должны привести к радикальному изменению сознания русского человека и направления его воли… Это означает радикально иное отношение к государству и культуре, чем то, которое было доныне у русских людей. Государство должно стать внутренней силой русского народа, его собственной положительной мощью, его орудием, а не внешним над ним началом, не господином его. Культура же должна стать более интенсивной… Без такого внутреннего сдвига русский народ не может иметь будущего, не может перейти в новый фазис своего исторического бытия, поистине исторического бытия, и само русское государство подвергается опасности разложения… Безумны те, которые связывают русскую самобытность и своеобразие с технической и экономической отсталостью, с элементарностью социальных и политических форм и хотят сохранить русское обличье через сохранение пассивности русского духа…»[1570].