«Я до сих пор держусь того убеждения, — приходил к выводу С. Витте, — что наилучшая форма правления, в особенности в России при инородцах, достигающих 35 % всего населения, есть неограниченная монархия, но при одном условии — когда имеется налицо наследственный самодержец, если не гений, чего, конечно, всегда ожидать невозможно, то лицо с качествами, более нежели обыкновенными. Прежде всего, и более всего от самодержца требуются сильная воля и характер; затем возвышенное благородство чувств и помыслов, далее ум и образование, а также воспитание. По нынешним временам не может быть самодержца, который бы не принес несчастья своей стране и самому себе, если он не имеет крепкой воли и не обладает царским благородством чувств и помыслов. Если же он обладает этими качествами в пропорции ниже средней даже для обыкновенного человека, то страна уподобляется безрульной лодке в бушующем океане…»[1870].

«Я до сих пор держусь того убеждения, — приходил к выводу С. Витте, — что наилучшая форма правления, в особенности в России при инородцах, достигающих 35 % всего населения, есть неограниченная монархия, но при одном условии — когда имеется налицо наследственный самодержец, если не гений, чего, конечно, всегда ожидать невозможно, то лицо с качествами, более нежели обыкновенными. Прежде всего, и более всего от самодержца требуются сильная воля и характер; затем возвышенное благородство чувств и помыслов, далее ум и образование, а также воспитание. По нынешним временам не может быть самодержца, который бы не принес несчастья своей стране и самому себе, если он не имеет крепкой воли и не обладает царским благородством чувств и помыслов. Если же он обладает этими качествами в пропорции ниже средней даже для обыкновенного человека, то страна уподобляется безрульной лодке в бушующем океане…»[1870].

Все здание российской государственности держалось только на монархической идее, только она одна могла объединить разбросанные на огромных труднодоступных пространствах, находящиеся в разных природно-климатических условиях и на разном уровне развития, разнонародные племена, подчинить общей идее непримиримые интересы различных социальных групп, ожесточенно борющихся за власть, за «тощий» кошелек российских финансов, который не смог бы удовлетворить даже самых скромных запросов ни одной из них.

«Царизм, — приходил накануне февральской революции 1917 г. французский посол М. Палеолог, — самая основа России, внутренняя и незаменимая броня русского общества, наконец, единственная связь, объединяющая все разнообразные народы империи. Если бы царизм пал, будьте уверены, он увлек бы в своем падении все русское здание»[1871]. «Я не принадлежал к тем, кто смотрит на Республику как на панацею от всех бед, от которых страдает Россия, — вторил британский посол Дж. Бьюкенен, — До тех пор, пока просвещение не проникнет в русские массы, они не смогут обойтись без сильного правителя…»[1872]