«Не будем забывать, — добавлял Саролеа, — что в жизни народов, диктаторский принцип власти до тех пор, пока он опирается на моральную или духовную основу, может быть столь же необходимым и, следовательно, столь же законным, как и принцип свободы. Не будем забывать, что даже в нашей собственной истории двумя наиболее решающими эпохами были военная диктатура Кромвеля и гражданская диктатура Питта. Не будем забывать, что римляне, то есть нация, которая из всех древних народов была наиболее успешной в практике свободы и самоуправления, никогда не колеблясь обращалась к такой диктатуре всякий раз, когда стране угрожала опасность. Salus populi suprema lex. (Благо народа — высший закон)»[1889].

«В грядущих поколениях, — указывал на закономерный характер этого явления в 1916 г. Саролеа, — крестьянство и духовенство будут видеть в Императоре и в Церкви свое духовное и светское Провидение, патриархальный и благодетельный деспотизм. Одним словом, Политическая реформа в России должна быть консервативной или будет провальной»[1890].

Так и произошло, только на смену императору и средневековой церкви, большевики привели вождя и новую религию — идеологию современного индустриального века, ставшую духовной и моральной основой для диктатуры Сталина. Эта диктатура «во многих отношениях народная диктатура», — приходил к выводу в 1931 г., оставшийся в эмиграции дипломат С. Дмитриевский, это власть, «гораздо более связанная с народными массами, чем любая так называемая демократия»[1891].

Проблема заключалась в том, что фигура императора являлась по своему сакральной фигурой, которая выковывалась и освящалась на протяжении веков законом и «политическим обрядом», основанным на религиозных постулатах, традициях и т. д. Этот «политический обряд» находил выражение: в церковном пении «многие лета» монаршим персонам; в гимне «Боже царя храни»; в лозунге, под которым солдаты шли в бой «За веру, царя и отечество»; в атрибутах государственной власти и во множестве других более мелких, но вездесущих символах, например, монетах с профилем императора, которые окружали простых людей на протяжении веков с момента их рождения.

Неслучайно «с падением царя пала сама идея власти, — отмечал ген. П. Врангель, — в понятии русского народа исчезли все связывающее его обязательства. При этом власть и эти обязательства не могли быть ничем заменены»[1892]. «Родины не стало. Вождя распяли…», — отозвался на падение монархии в феврале 1917 г. ген. А. Деникин[1893]. «Русский солдат сегодняшнего дня не понимает, за что или за кого он воюет, — подтверждал английский посол Дж. Бьюкенен, — Прежде он был готов положить свою жизнь за царя, который в его глазах олицетворяет Россию, но теперь, когда царя нет, Россия для него не означает ничего, кроме его собственной деревни»[1894]. Заменой освященному религией, вековой традицией и «политическим обрядом» абсолютизму, в существовавших условиях, мог только стать и стал «культ личности».