И обязательная песня. Песня, как, видимо, полагали военные спецы, сплачивает команду и поднимает боевой дух. Орёшь во всё горло – и ты отвлекаешься от грустных мыслей и гражданских желаний, ты просто солдат в общем строю…
Даже если с плаца до казармы идти сотню метров, звучит команда: «Запевай!». Это потом появились «штатные» запевалы, а тут мы ещё не знали друг друга, да и сержанты в нас не разобрались. Кто будет запевать? А сержанту всё равно. Надо научить новобранцев ходить под боевую песню!
Однажды мы устроили молчанку. Шли в казарму из бани, но так и не запели: были голодные, уже остывшие, промокшие, не пелось. У казармы сержант скомандовал «Смирно!» и скрылся за дверью. А если нет команды «Вольно», то расслабляться нельзя. Прошло пять минут, десять, на нас льёт дождь. В рядах послышался тихий ропот, потом громче. И мы расслабились. Тут и появился тёпленький сержант. Как нас наказать? Скомандовал: «Смирно! Кругом!». И давай нас гонять под дождём и снова: «Запевай!». Пришлось запеть – есть-то хочется.
Вот так и выбивали гражданский гонор. Через голод и лишение комфорта.
У меня сохранилось моё письмо с карантина на гражданку, в котором я рассказываю об одном дне службы. При всей непритязательности этого описания, оно любопытно конкретностью, многими деталями, которые, разумеется, я не смог удержать в памяти, но которые и воссоздают истинную атмосферу карантина. А ещё мне даже самому интересно узнать мою тогдашнюю реакцию на особо тщательную муштру в первые армейские деньки. Вот этот текст, в котором я поправил только некоторые грамматически ошибки – не для того, чтобы не позорить себя, а чтобы они не отвлекали от сути происходившего:
«13 декабря 1957 года. Раннее утро. Ещё темно. Я проснулся от тревожного предчувствия, что скоро подъём. В казарме темно, прохладно, слышится разноголосый, на все лады храп всего батальона. Поняв, что ещё немного можно поспать, поплотнее закутываюсь в одеяло, закрываю ухо и засыпаю. Как яркий луч прожектора в темноте, резкий крик: «карантин подъём», – заставляет вскакивать, судорожно хвататься за брюки, гимнастёрку. Впопыхах, кое-как всё это напяливаешь на себя, прыгаешь вниз, в проход, в котором уже топчутся 3 человека, хватаешь сапоги и, где-нибудь прислонившись (табуреток не хватает), быстро закручиваешь мокрые портянки, и ноги мгновенно оказываются в сапогах. Сапоги мокрые (их никогда не сушат, а у меня очень плохие – из перевернутого, старого материала, и воду легко пропускают), и портянки собираются в кучу. На ходу заправляешь гимнастёрку и становишься в строй здесь же в казарме. Когда все встали в строй, мы выходим на улицу. Сегодня, как все последние дни, идёт метель. Ветер пронизывает до костей. Мы все дрожим и ждём последних. Построившись в колонну по 4 человека, мы делаем пробежку метров 250. После этого делаем гимнастику. Эта гимнастика не та, что я делал дома. Руки замерзают, пальцы плохо слушаются, но делать надо, иначе совсем замерзнешь. Через десять минут мы в казарме заправляем койки. В умывальнике не протолкнёшься. Водя ледяная. Тело привыкло – не боится, но для рук это плохо. Все койки, все полоски на одеялах, все подушки и полотенца должны быть расположены по одной линии и выравнены по верёвочке. Опять строимся на улице. С песней идём прямо в столовую. Там нас уже ждёт солдатский завтрак: по ковшу пшённой каши, по куску черного хлеба, по 2 куска сахара, по кружке чая. За каждый стол садимся по 12 человек. Весь взвод по команде нашего армянина (помощника командира взвода) снимает головные уборы, и садимся. Если делаем не все вместе, то повторяем несколько раз. А каково, когда нос чует вкусное! После завтрака снова строем идём в казарму. Быстро одеваем бушлаты: сегодня у нас стрельбы зачетные из автомата. Мне, как комсоргу, доверили маленький мешочек патронов. Стрельбище находится в 1,5 км от лагеря [причём тут «лагерь», оговорка по Фрейду?]. В низине, зажатая со всех сторон, расположена очищенная от деревьев и кустарника, площадка для стрельбы. Я раздавал патроны и стрелял в последнюю очередь вместе с теми, кто стоял на карауле вокруг стрельбища для предосторожности. 4 часа я на пронизывающем ветру ждал своей очереди. Наконец, я получил автомат. От железа пальцы правой руки окоченели. Три патрона заряжены в магазин. Командир отделения мл. сержант (армянин) отдал приказ «огонь». Прицелившись, я нажал спусковой крючок. От выстрела дуло автомата немного поднялось, потянуло гарью. Всё во мне, как в мальчишке, радостно прыгало. После второго выстрела я заметил, как сзади моей мишени поднялся фонтан пыли. Когда мы шли к мишеням, я почти не колебался в том, что попал. Так оно и оказалось. Все три пули были рядом. Как говорят спортсмены-стрелки, кучность была хорошей. Один человек не попал совсем ни одной пулей. Мишень представляет собой фигуру человека по грудь, без рук и без ушей. Но стрельба одиночными выстрелами ещё не главное. В зачёт входит только стрельба очередями. Нам выдали по 6 патронов, и вот снова мы лежим и целимся. Пустив две очереди, я подумал, что пули окончились. Нажав ещё раз спусковой крючок, я с ужасом услышал ещё выстрел. Две пули, наверное, от волнения я пустил просто так. В результате я поразил мишень 3 пулями, но одна пуля пробила мишень рядом с другой, и мне не засчитали её. Спорить я не стал: мне достаточно оценки «хорошо». Оценки ставятся следующим образом: попадание 1 пулей – «удовлетворительно», 2 пулями – «хорошо», 3 пулями отлично. Пять человек из нашего взвода поразили мишень 4 пулями. Со стрельбы вернулись прямо к обеду. Щи здесь варят хорошие; мясо – жирная свинина, к ней уже привык. Чай в обед не дают. К солдатской пище привык. После обеда меня позвали в комсомольское бюро писать списки. Остальные пошли работать. Я часто пишу в комсомольском бюро. Сам туда я не хочу: лучше работать на ветру и морозе и в коллективе, чем сидеть в холодной маленькой комнатке, где часто никого не бывает. Каждую пятницу мы ходим в баню. Она открывается в 5 часов вечера. Сегодня там очень много накопилось народу. Там помещается только 1 взвод, а мы мылись почти в последнюю очередь. Ужин начинается в 9 часов. Мы пришли в лагерь около 10 часов. Ветер очень сильный, мороз градусов 6–8. Когда подходили к казарме, взвод неправильно выполнил команду, и армянин заставил по плацу, где проходим строевую подготовку, пройти кругов 5. Раздевшись, мы вышли строиться. Кто-то из ребят задержался, и все ждали на холоде. После бани это было очень неприятно. На нашем столе не оказалось ни одной ложки, ни куска хлеба, чая, не хватало сахара, мало было картошки. Некоторым не хватило рыбы. Все стали злыми. Ещё хорошо было мне: я днём купил в магазине и съел три пирожка с повидлом, триста граммов печенья с 50 гр. масла. Так что я не очень сильно ощущал голод. Личного времени (1 час) у нас почти не было. Только успели почистить сапоги. На вечерней проверке в строю никак не могли умолкнуть после команды «смирно». Помкомвзвода (он же наш командир отделения) вывел всех на улицу и гонял по ветру. В сапогах очень скользко по снегу бегать, и я один раз упал в снег. Да, вот такие бывают приключения. Но солдату всё нипочём. Как бы он ни мёрз, как бы ни дрожал, он не заболеет, а если заболеет, то перенесёт на ногах. …Сегодня уже 15 декабря – день выборов в народные суды, воскресенье. День проходит точно так же, как воскресенье 5 декабря [здесь оговорка: не «воскресенье», а – «праздник»; тогда в этот день отмечали День Конституции]. Есть только отклонения. Вчера легли спать сразу после ужина, а сегодня встали в 6 часов утра и сходили проголосовали. Вчера смотрели кинофильм «Степан Кольчугин». Сегодня смотрели подряд два фильма: «Серый разбойник», «Шторм»… Сейчас у нас так же, как было 5-го декабря, мёртвый час сразу после обеда. Люди спят (за исключением тех, кого только сейчас подняли идти в наряд на кухню), а я пишу… письмо».