«13 декабря 1957 года. Раннее утро. Ещё темно. Я проснулся от тревожного предчувствия, что скоро подъём. В казарме темно, прохладно, слышится разноголосый, на все лады храп всего батальона. Поняв, что ещё немного можно поспать, поплотнее закутываюсь в одеяло, закрываю ухо и засыпаю.

Как яркий луч прожектора в темноте, резкий крик: «карантин подъём», – заставляет вскакивать, судорожно хвататься за брюки, гимнастёрку. Впопыхах, кое-как всё это напяливаешь на себя, прыгаешь вниз, в проход, в котором уже топчутся 3 человека, хватаешь сапоги и, где-нибудь прислонившись (табуреток не хватает), быстро закручиваешь мокрые портянки, и ноги мгновенно оказываются в сапогах. Сапоги мокрые (их никогда не сушат, а у меня очень плохие – из перевернутого, старого материала, и воду легко пропускают), и портянки собираются в кучу. На ходу заправляешь гимнастёрку и становишься в строй здесь же в казарме.

Когда все встали в строй, мы выходим на улицу. Сегодня, как все последние дни, идёт метель. Ветер пронизывает до костей. Мы все дрожим и ждём последних. Построившись в колонну по 4 человека, мы делаем пробежку метров 250. После этого делаем гимнастику. Эта гимнастика не та, что я делал дома. Руки замерзают, пальцы плохо слушаются, но делать надо, иначе совсем замерзнешь. Через десять минут мы в казарме заправляем койки. В умывальнике не протолкнёшься. Водя ледяная. Тело привыкло – не боится, но для рук это плохо.