Что можно поделать с лопатами? Как противостоять такой разнузданной стихии? Нас никто этому не учил. А зря! Остановить огонь не могли. Встав перед огненным валом, сами бы сгорели или задохнулись от дыма. Мы боролись с ним сбоку. Но и тут было очень жарко. Я развернул пилотку и закрыл ею уши – чтобы не опалить. А как спрятать руки? Я с ужасом смотрел, как на кистях рук лопалась кожа, брызгала кровь и тут же запекалась…

Но мы продолжали молотить лопатами или палками по языкам ползущего по хвое пламени – лишь бы не позволить огневому фронту расшириться.

Рядом ходили латвийские лесники с ранцами-прыскалками на спине. Было смешно смотреть на тоненькие струйки спецраствора. Но других средств у них не было. Пожарные машины так и не приехали. Да и не знаю, сумели бы они пробиться через чащобу, по болотам и кочкам.

Но мы все вместе всё же справились. Нам удалось сузить поток огня, вывести его на заболоченный участок с редкими деревьями и остановить. Но это ещё не победа. Огонь затаился под слоем хвои, возле сухотравных кочек, ветер его раздувал, грозя снова погнать по лесу. Добив самые явные вспышки, мы вернулись в караулку.

Никто из латвийских лесников нас не поблагодарил. Там на пожаре. Может, считали, что именно «советские оккупанты», недисциплинированные и незаботливые, стали причиной пожара. А может, командиру части потом что-то хорошее и сказали. Но это не главное, главное, что мы вовремя пришли на помощь, бескорыстно, по-человечески. И лично я был этим удовлетворён.

Не знаю, как у других моих «одноротников», а у меня всегда было чувство, что мы служим в Латвии, как за границей. Особенно когда поздно вечером взвод возвращался с караульной службы, а командир заставлял нас в посёлке, на подходе к в/ч, по команде «Взвод!» топать со всей силой и громко петь строевую. Здесь мы чаще пели не «Марусю», а «Дальневосточная, даёшь отпор!». Не знаю, было ли это такое указание командования или просто сержант желал выслужиться перед начальством бравым шаганием подчинённых. Но, топая и голося вместе со всеми в притихшем посёлке, я ощущал неловкость: зачем нарушать гармонию тихого вечера, зачем демонстрировать, что мы тут сила? Уже тогда подкрадывалось это осознанное позже чувство: мы ведём себя, как оккупанты.

Что же удивляться тому, что к русскому (в широком, а не узко национальном смысле), особенно к человеку в армейской форме отношение бывало неприязненным. Латыши, помня о репрессиях после «добровольного» вхождения их молодой и слабой страны в СССР, конечно же, побаивались в открытую показать свою враждебность, но вели себя порой очень холодно. Демонстративно холодно. Вот строки моего письма, свидетельствующие о том, как чувствовал я себя в такой обстановке: