Кирюша весь состоял из беззащитной любви, и я погружалась в неё, не задумываясь, где начало и где конец, как не думаешь о воде, когда плывёшь голой в тёплом ночном море, и оно плещется у тебя между ног, вызывая тягучую силу блаженства. Я пила нежность, как хрустальную воду из родника, находя её прозрачность естественной. Но пила, не значит – ценила. Запомнилось лето: на Боровицком холме возле метро пышно цветут каштаны, муж в светло-сером костюме с букетом роз встречает меня с работы. С противоположной стороны улицы я вижу, как на него оглядываются женщины. Приятно. Спускаюсь в переход и выныриваю рядом. Он целует меня в висок:

– Любишь?

– А у тебя есть причины сомневаться?

Дура. Он мечтал о трех банальных словах: «Я тебя люблю». Не сказала. Думала – всегда успею. Но время не ждёт пока мы станем лучше. Если бы я могла быть услышанной: заклинаю всех Христом Богом – не откладывайте нежность на потом! «Потом» не будет, есть только «сейчас».

Самым сложным в наших отношениях оказался постельный дуэт. Повторить первый яркий взрыв, вызванный чувством освобождения, не получалось. Был ли Кирилл мне приятен? Несомненно, как зимой может быть приятно бельё с начёсом или стакан тёплого молока на ночь. Я уже не вздрагивала, от свиста молнии расстегиваемой ширинки и горячих касаний. Даже грубые крестьянские ступни с порепанными пятками меня не смущали, не коробил устойчивый дух больничной химии, пальцы без заусенцев и коротко остриженные розовые ногти. Страшили поцелуи. Они намного интимнее всего остального, происходящего где-то там, на периферии, в конце концов можно потом вымыться с мылом, а вот чувствовать посторонний шершавый язык и мешать свою слюну с чужой… О, для этого надо очень любить!

Случалось, совершив вечерний туалет, я первой ложусь в постель и замираю – спящей он меня не тронет. Я привыкла к быстроте и хозяйскому натиску Дона и теперь, принимая аккуратные объятия нового мужа, честно вдалбливаю себе – поверить и забыть… Легко сказать. У крупного, ширококостного Кирилла явно не хватает мужских гормонов, он даже башмаки снашивает внутрь, как это делают женщины и дети. Во время соитий его большое лицо бледнеет от страсти, тогда как губы, напротив, становятся ярко красными. В нависшей надо мной маске проступают бабьи черты, отбивая охоту к согласному концу. Дон требовал: «Ну же! Смотри, смотри!», и меня от ожившего лица Давида настигал пароксизм восторга. С Кириллом я закрываю глаза, чтобы не чувствовать себя лесбиянкой.

Только его болезненная самоотдача и ошеломляющая нежность изредка доводили меня до финала. На все старания я отзывалась, как инструмент, который слегка треплют за струны. Мозг не вспыхивал синим пламенем и голова не отлетала в высокие сферы, рассыпаясь искрами вожделения. Чтобы не обидеть, научилась мужу подыгрывать. Притворяться неприятно, но легко. Если умело, то партнёр не заметит, тем более влюблённый врач – уже не врач, а только влюблённый. Без него я так никогда бы не узнала, что такое любовь мужчины, готового не кровь за тебя отдать – на это в порыве способны многие, но согласного ждать, пока ты испытаешь блаженство. Кирилл обожал меня сильно и жертвенно, но с врачебной методичностью, а хотелось, чтобы он любил меня иначе, более страстно и не всегда правильно.