Кириллу чуждо проявление грубого превосходства, возможно от того, что он слишком силён физически. Никогда этим не пользуется, избегает ссор, пытаясь уладить конфликты словами, вместо того чтобы дать в глаз. Порой это меня бесит: нет ли тут лёгкого запашка неудачника? К сожалению, мне по-прежнему нужен герой.

Десять лет я думала о себе, если не плохо, то сдержанно, и вдруг в одночасье оказалась талантливой, умной, красивой, бездонным колодцем мужского счастья, достойной верности, любимой и единственной, замечательной матерью и хозяйкой. Сомнительная прелесть предсказуемой размеренной жизни. Неужели именно этого мне так хотелось при жизни Дона? Вдруг вспомнила его слова: это твой выбор. Нынешний – уж и подавно мой.

А ведь, действительно, всегда выбирает женщина. На неё посмотрели – она ответила или не ответила, как на душу ляжет, где зачешется. Наша библейская праматерь не удовлетворилась ролью садовницы, назначенной ей Богом первоначально, а заставила Адама попробовать яблочко: познай добро и зло – тогда будешь мне хорош! Если женщина очень хочет, она менее сдержана, чем мужчина, и это тоже обеспечивает ей первенство. Зачастую женщина не понимает своего преимущества и убеждает партнёра, что он хозяин положения – так привычнее. Плоды женского выбора могут оказаться кислыми, даже горькими, но это уже другая история.

Моё превращение из золушки в принцессу совершалось постепенно, но стараниями Кирилла ускорилось и пошло, пошло, как по маслу. Сия метаморфоза развернулась сомнительным боком: раньше я признавала своё ничтожество, теперь совершенство. Как-то сорвала ноготь и без смущения матюгнулась – научилась у Дона. Кирилл вздрогнул и побежал за йодом. Готов терпеть всё, мне присущее, хорошее и плохое. Пусть терпит. Я приняла новую жизнь, но ведь и старая никуда не делась.

Прошлое нового мужа меня совсем не терзало. Из отдельных реплик складывалось, что были женщины – не мог же здоровый мужик до 45 лет обходиться без секса, не онанизмом же ему заниматься, – но никаких долговременных связей. Значит, не случилось настоящей любви. На что рассчитывал? Говорит, ждал меня. Ни фига себе! Мог прокукарекать всю жизнь и умереть с коммунистическим приветом. Но ведь дождался. Мистика какая-то.

Кирилл не пил, не курил, не стяжал, удивляя трогательной душевной чистотой, какой трудно ожидать в наш развратный век. Всегда выслушивал меня до конца и не переспрашивал, не будил спозаранку, чтобы заняться любовью, не душил в объятьях собственника, берущего своё, как делал охваченный влечением Дон, а любил трепетно, аккуратно, словно я могла дать трещину. Была ли это продуманная врачебная тактика или природная деликатность, не знаю, но она работала на сближение.