Все события моей жизни, даже те, которых я не назову навскидку, но на самом деле храню в памяти, и есть Я. Волнуют не итоги, а осознание собственных жизненных целей, личного места в мироздании. Оно должно иметь пароль для отличия от других обитателей, плотно заселивших планету. У меня пароля нет, во всяком случае, я его не знаю. Может, и места нет? После меня не останется ни разгаданной теоремы, ни песенки, ни литературного шедевра. Ну, не дано! Никогда не предъявляла к жизни завышенных требований, смело признавая свою ординарность. Вот если человек убеждён в своих замечательных способностях, а таланта нет, это трагедия. Ещё хуже, обладая талантом, не иметь возможности его реализовать. Мне это не грозит. История отлично обойдётся без меня, как обходится без людей куда более полезных. Странно любить мир, которому безразлично, есть я или нет. Но любим за неимением другого.

Кажется, присягнув говорить только правду, я всё время привираю. Зачем без счёту подчёркивать свою обыкновенность? Да потому, что где-то глубоко прячется вера, будто я не такая, как все, я, чёрт возьми, особенная. И так думает каждый, у кого шевелятся мозги. Можно об этом говорить, можно молчать, какая разница? Но молчать всё-таки лучше.

Глядя в окно на сильно подросшую за год магнолию, некоторое время гадаю, сколько же мне сегодня стукнуло? Каждый раз «стукает» всё больнее, вызывая эхо сомнения – а есть ли рацио в таком долгом существовании? Достанься Пушкину ещё пара-тройка десятилетий, мы бы читали новые шедевры. Это доказывает лишь то, что в длинной жизни столько же смыслов, сколько в короткой, если смысл вообще существует. Что за никчёмная привычка – искать ответ на глупый вопрос «в чём смысл жизни». Жизнь есть постоянная смена иллюзий, и только со смертью обрывается этот безумный танец. Недавно приходил сантехник поверять приборы учёта воды. Раньше полагалось раз в 6 лет, теперь продлили до 12. Приятно. Сколько мне будет? Столько не живут.

Евгений даты моего рождения, к счастью, не знает. Бросив меня на растерзание тоске, он радостно поднимается по канатной дороге к белым снегам горных вершин, надев красивые чёрные очки – у него осталась привычка к дорогим мелочам. Лыжи – одно из его увлечений, а я обречена сидеть в опостылевшей коляске, утешаясь предчувствием встреч, споров, вечерних чаепитий. Моё серое вещество находится в лёгком беспорядке и подбрасывает случайные сценки, например, портниху из какого-то романа, которая тщательно заделывала изнаночные швы. «Зачем, – спрашивала дочь, – их же всё равно не видно?» – «Это тебе не видно, а Богу видно». Ещё эта портниха каждый вечер до блеска начищала кастрюли. «Но завтра они снова закоптятся! – возражала дочь». – «А если меня Бог ночью призовёт, так и уйду неряхой? На Земле грязи и без того хватает».