Чтец не смутился – мы давно и не в меру откровенны.

– Живу по-холостяцки, женщины иногда заглядывают, в том числе Нина, когда вы отпускаете её на свободу.

А я-то восхищалась – какой догадливый, как много про меня понимает, а оказывается, есть источник информации. Пусть. Они оба стали для меня своими людьми. Замечаю не из вредности, а в качестве предостережения:

– Нина вроде бы любит своего молдавского шофёра.

– Все мы кого-то любим. И не одного, и не единожды. А с Ниной я давно распрощался.

Ну, вот, и этот туда же. А кому-то не дано любить вообще. Такая любовь, когда открывается второе дыхание и, как волны на берег, выплёскиваются высокие стихи, редкие формулы, новые звёзды – большая редкость. Влюблённость проходит, а любовь остаётся, даже если того, кого любишь, уже нет. Я хлебнула горького медка сполна, и по усам текло и в рот попало. Я любила. Но так давно.

Убеждаюсь, что Нинин домашний адвокат в людях разбирается плохо. Бес толкнул меня приподнять крышку чемодана, стоявшего на стуле в комнате домработницы. Разумеется, неприлично, всё равно, что прочесть чужое письмо. При жизни с Доном я таких писем читала много, видно, это ослабило внутренние запреты. И что же увидела? Прямо сверху лежал белый ангорский свитер, который Дон привёз из Флоренции. Я долго искала его, чтобы Нине же и отдать. Надёванный всего пару раз. За долгие годы шерсть приобрёла лёгкую желтизну сливок, которые льются тонкой струйкой в кофе, смягчая цвет и вкус.

Вечером говорю:

– Давно хотела презентовать тебе чудесный тёплый пуловер свободного покроя. Посмотри в шкафу и возьми.

– Ладно, – отвечает она без смущения.

Я не раз обнаруживала отсутствие разных мелочей: золочёной ложечки – подарка моей крёстной, хрустального штофа с серебряной окантовкой, сувенирной фарфоровой копии «Пьеты» Микеланджело. Её Нина вряд ли взяла себе, скорее разбила. И это Евгений называет честностью?

В памяти возникали и другие беседы с Чтецом, оставлявшие мутный осадок то ли непонимания, то ли сопротивления. Как-то, кивнув на разрисованный крестиками календарь, спросил: «Зарубки на память?», и я неожиданно посвятила его в систему своих устных мемуаров и сомнений, стараясь, чтобы выглядело не слишком серьёзно и пессимистично.

От комментариев Евгений воздержался. Может, почувствовал в моих словах что-то глубоко сокровенное, пределы которого не следует нарушать. Лишь вскользь заметил:

– Не надо делать из воспоминаний реквием. В них есть смысл, которого не постичь, но он есть обязательно.

Ах, какой умный!

– Зачем меня успокаивать? На самом деле жизнь обывателя пуста. Только я в этом признаюсь, а вы нет.