Не удержалась, спросила язвительно:

– И куда влечёт вас жалкий жребий?

Чтец тона не принял, ответил вежливо:

– Куда глаза глядят.

– Почему?

– Так надо.

Кому? Ему, мне, какому-то третьему? Бессердечная надобность. Он понимает – я им дорожу и мне будет больно. Тогда почему? Боится, что дружба свяжет его по рукам и ногам? Или докопался до моей сущности, обглодал ей косточки и интерес иссяк? Не может пережить собственную трагедию и утешается крушением надежды у других? Но он же не чёрствый, не бездушный, или померещилось?

У меня много версий и ни одной убедительной. Надо сделать вид, что его мотивы мне по барабану. Пытаюсь острить:

– Жаль. Скучно будет лежать на кладбище без надежды услышать ваши шаги.

– Но ведь и я не вечен. Там и встретимся, времени будет достаточно, ещё надоем вам своей болтовнёй.

Чтец на ходу сочинил эти наивные слова, думая, что они мне нужны, что я стану выуживать их из кучи других, ничего не значащих, и цепь моих воспоминаний не прервётся. Где ж ему знать, что я уже вполне оправилась от разочарования, у меня были хорошие тренеры. Бедный одинокий волк, который считает себя правым. Но правота так же индивидуальна, как совесть.

На прощание Евгений с чувством приложился к ручке, и я с удовлетворением отметила, что во мне ничего не зашевелилось. Это показательнее, чем вставные зубы, это конец гендерной сути. Женское начало больше не станет диктовать мне поведение. Пусть Чтец уходит, уезжает, исчезает. Он никогда мне не приснится, не вспомнится. Я помахала поцелованной рукой, словно стряхивая с неё наше общее прошлое:

– Бог вам в помощь.

Хлопнула входная дверь. Из окна вижу, как маленький человечек пересекает двор в своём куцем, вышедшем из моды пальтеце. Холодно, накрапывает дождь, он прячет руки в карманы, поднимает плечи и становится похожим на мокрого воробья. Как хорошо он научился себя обманывать.

Я уже привыкла, что всё кончается. Кончилась и эта преходящая радость, похожая на ту, что испытываешь весной, когда Нина приносит с рынка первую местную пахучую клубнику. Я даже чувствую облегчение. Надеюсь, что не была смешна. Хочется обелить себя, представить притягательней и прозорливее. А почему бы и нет? Всё-таки протяжённость жизни дарует хоть немного мудрости. Впрочем, в мудрости гораздо меньше полезного, чем принято считать. Её суть – в признании равной ценности всех версий.

Когда я работала в редакции, к нам приехал из Питера известный литературовед – усохший улыбчивый старикашка, переживший блокаду. Сотрудники подготовили для него давно терзавший нас лингвистический вопрос, теперь уже не помню какой, и, затаив дыхание, ждали ответа. Знаменитость не спешила, высморкалась, пожевала блеклыми губами и сказала, лукаво блеснув глазками: «Можно так, а можно и так».