Как мы глупы, пока молоды и полны сил! Но это и есть единственно правильное устройство мира, иначе он был бы скучен и однообразен. Нет ошибок – никого не надо прощать. Зачем тогда совесть и Бог? Жить с совестью, ох, как непросто, а с Богом – и того круче.

25 января.

Появилось странное ощущение, будто всё, что я так подробно мысленно воспроизвожу, бесконечно далеко и с каждым днём расстояние только увеличивается. Как будто не со мной было, и я вспоминаю чужую жизнь. Но стоит освободить голову от картин прошлого и ужас нынешнего положения делается осязаемым. Все, пережившие своё время, одинаково не нужны живым, как жизнь живых не волнует уже отчаливших от кисельных берегов Стикса. Этот страх потери смысла скрыт внутри даже вполне счастливых и молодых, как вечное напоминание о конце пути.

Сопротивляемся мы всячески: вертим глазками, крутим шариками, пускаем слюни в надежде если не на вечную жизнь, то хотя бы на вечную память, которая на поверку тоже оказывается тленной. Всё ничтожно, всё неизбежно, никто не знает, зачем родился и почему умрёт. Понимаю Тину, не желающую обрекать потомков на незавидную роль без аплодисментов в финале. Она мыслит как грузинка – её народ маленький. А русские – губошлёпы: подайте копеечку говорит за народ юродивый, а за юродивого Пушкин. Рады-радёхоньки и тому, что плохо, ведь могло быть хуже. Даже на краю жизни мы всё ещё чего-то ждём. Чуда? Бессмертия? Лёгкого прощения?

Наперекор сомнениям внушаю себе, что удачлива. По крайней мере, была. Разве нет? Любимые мужчины, любимая работа, любимые друзья. Всё так, всё ОК! А может, я баюкаю себя, выдавая желаемое за действительное? Кто-то же по ночам шепчет мне на ухо, что я несчастна, и не я одна. Человечество, мир в водовороте нарастающей быстроты времени не чувствуют приближения беды.

Есть у меня, и не только у меня одной, отвратительная манера возводить личную тоску до вселенской, хотя она лишь порождение немощи и болезней, иными словами – долголетия, неизбежно обрастающего потерями. И если счастья уже нет для меня, пусть оно будет для других.

Жажда дружеского сочувствия томительна, но к общению меня тянуть перестало. Со старыми знакомыми встречаюсь по привычке, новые неинтересны, и про тех и про других всё знаю: что скажут, как поступят. Общаясь с ними, только теряю драгоценное время, которое можно посвятить тем ушедшим, суть которых была совершеннее моей. Есть горстка людей, для них я до сих пор желанный собеседник, но, возможно, это заблуждение моего тоскующего без сочувствия мозга: они просто терпят меня, чтобы не обидеть. Существенно лишь имеющее непосредственное отношение к нам самим. Скольких мы обманываем, притворяясь, что они важны для нас, скольких презираем, улыбаясь. Притом, что обречены жить вместе и по отдельности нежизнеспособны.