Он брел, почти ни о чем не думая, пытаясь только уловить знаки, которые могли подсказать путь в Маэ Луин. Вскоре сгустилась жара, он ощущал, как в волосах пот мешается с дождевой влагой. Его начало лихорадить. Он закатал рукава, распахнул рубаху и внезапно наткнулся на что-то в нагрудном кармане. Это был сложенный листок, и несколько секунд он не мог сообразить, что это, пока в голове не всплыла картина последних минут на берегу, когда доктор передал ему листок. Эдгар на ходу развернул его, расклеивая слипшуюся бумагу, поднес к глазам и остановился.
Это была книжная страница, вырванная из “Одиссеи”, принадлежавшей Энтони Кэрролу, типографский текст, поверх строк вились написанные индийскими чернилами шанские буквы, строфы были подчеркнуты.
В путь они тотчас пустились и скоро пришли к лотофагам.
Гибели те лотофаги товарищам нашим нисколько
Не замышляли, но дали им лотоса только отведать.
Кто от плода его, меду по сладости равного, вкусит,
Тот уж не хочет ни вести подать о себе, ни вернуться,
Но, средь мужей лотофагов оставшись навеки, желает
Лотос вкушать, перестав о своем возвращеньи и думать[13].
В путь они тотчас пустились и скоро пришли к лотофагам.
В путь они тотчас пустились и скоро пришли к лотофагам.
Гибели те лотофаги товарищам нашим нисколько
Гибели те лотофаги товарищам нашим нисколько
Не замышляли, но дали им лотоса только отведать.
Не замышляли, но дали им лотоса только отведать.
Кто от плода его, меду по сладости равного, вкусит,
Кто от плода его, меду по сладости равного, вкусит,
Тот уж не хочет ни вести подать о себе, ни вернуться,
Тот уж не хочет ни вести подать о себе, ни вернуться,
Но, средь мужей лотофагов оставшись навеки, желает
Но, средь мужей лотофагов оставшись навеки, желает
Лотос вкушать, перестав о своем возвращеньи и думать[13].
Лотос вкушать, перестав о своем возвращеньи и думать
Через просвечивающую мокрую бумагу Эдгар увидел еще какую-то надпись и перевернул страницу. Темными чернилами рукой доктора там было нацарапано: Эдгару Дрейку, вкусившему. Эдгар снова перечитал строки Гомера и медленно опустил руку с письмом, тонкая бумага свернулась от порыва ветра. И двинулся дальше, уже не так упорно, медленно – возможно, просто от обессиленности. Путь его постепенно забирал вверх, земля впереди сливалась с небом акварельными штрихами далеких ливней. Он посмотрел на облака, и ему показалось, что они пылают, точно хлопковые подушки, обращающиеся в пепел. Он чувствовал, как испаряется влага с его одежды, как пар поднимается вверх, покидая его так же, как дух покидает тело.