Хотя Колодни и вклинивался со своими ответами, Кинг продолжал уделять все внимание Джонсон, будто она могла поделиться уроками о человеческом желании из собственной жизни.

– Любовь есть любовь, правда? – спросил ведущий, сам не понаслышке знакомый с превратностями брака.

– О да, – сказала она.

Кинг выгнул бровь и продолжил.

– Вот люди встречаются, и что-то такое происходит. Вам удалось выяснить, что именно?

Джонсон мягко покачала головой, странно усмехнувшись.

– Нет, – ответила она. – Людьми управляет химия. Каждый ищет в другом то, что ему нравится, что радует, и это заставляет человека нравиться самому себе. Но нет, я не думаю, что есть некое научное определение любви. Любовь – это все, что только можно себе представить.

Джонсон надеялась, что их сотрудничество с Мастерсом не прекратится только потому, что их брак распался. После 40 лет вместе они не могли разорвать рабочие связи так же легко, как эмоциональные, особенно учитывая, что пост директора института занимал Уильям Янг, ее зять. Джонсон слишком много вложила в клинику, чтобы увидеть, как она погибает. Она была ее главным источником дохода, наряду с совместным писательством с Колодни. Обсуждая с Мастерсом развод, они решили не закрывать институт. «Я буду брать пациентов, если попросит мой зять или Билл Мастерс, если кто-то из них поймет, что клиент – а это зачастую ВИП-персоны – хочет лечиться именно у меня», – сообщила Джонсон через два месяца после их рождественского разрыва.

Развод Мастерса и Джонсон был таким же, как их женитьба – уважительным удовлетворением потребностей друг друга, без показных страстей. Их беспокойство касалось в основном института, самого значительного из плодов их союза. «Нам по-прежнему комфортно работать вместе, – объяснял Мастерс. – Мы расстались из-за разницы в образе жизни и целях, и скоро официально разведемся». Больше им не придется притворяться влюбленной парой. Развод заменил старую фикцию новой – о том, что расставание было легким и безболезненным. На публике они вели себя как люди, которые однажды утром проснулись, решили развестись и весело побежали на работу. «Если вы намерены разводиться, это и надо делать так: без злости, горечи, ненависти и публичных проявлений глупости», – говорил Янг, намеренный сохранить институт целым и невредимым. После сообщений о разводе в прессе, открытки, письма и телефонные звонки полились рекой. «Как будто разводятся мои мама и папа», – было сказано в одном из писем. Другое письмо было лишено сочувствия: «Как вы можете помогать другим, если не смогли помочь себе?» Некоторые авторы считали, что у Мастерса и Джонсон сексуальные проблемы, и предлагали решения. «Мы отвечали, что уже помогли себе сами, – рассказывала Джонсон The New York Times. – Мы делали ровно то, что хотели, в соответствии с четкими и продуманными личными запросами». Поначалу ее дружелюбие казалось слишком идеальным, почти нереальным. Она даже сказала журналисту, что до сих пор дружит с первой женой Мастерса, Либби, которая буквально вчера вечером звонила уточнить один рецепт. Они целый час проболтали с Либби про новорожденного внука. «Мои друзья – друзья на всю жизнь», – клялась Джонсон. Она сказала, что переросла восприятие себя как ученицы Мастерса. «По природе своей он был учителем, а я – классической ученицей, так что, по сути, эти отношения всегда были неравными, – размышляла она. – Лучше всего то, что после развода меня стали в большей степени воспринимать как личность, как единицу. Когда мы были вместе, мы всегда были дуэтом Мастерса и Джонсон». Но пресса и публика все равно недоумевали.