– Знаете, док, люди не захотят это читать, – сказала Сейфер.

Мастерс был озадачен.

– В каком смысле? – спросил он.

– История должна строиться вокруг вашей личности, – ответила Сейфер с резким акцентом уроженки Западной Виргинии. – Читатели хотят знать другие вещи – например, зачем вы с Джини поженились и почему развелись.

Он тут же нахмурился и заворчал:

– Я не собираюсь подрывать ничью репутацию.

Она объяснила, что книги Мастерса и Джонсон продавались по всему миру, несмотря на напыщенный слог, но для удовлетворения требовательных американских аппетитов надо гораздо больше. Если уж Сейфер будет составлять его книгу, то ей нужно больше проблесков его души. «Доверьтесь мне, покажите человеческую составляющую вашей истории, люди ведь хотят знать, что у них с вами общего. Они хотят видеть не только первопроходца, но и просто мужчину, отца. Вам нужно признаться в ваших слабостях и ошибках – а мы оба знаем, что их было много», – добавила она с понимающей улыбкой.

Мастерс был непоколебим.

– Вот об этом я и хочу рассказать, – повторил он и захлопнул рукопись, нимало не тронутый ее советами.

Сейфер уехала из Тусона, пообещав обсудить идею с нью-йоркскими издательствами, несмотря на свои сомнения. Она связалась с Хоуи, чтобы заручиться его одобрением, а также попросить помощи с возможными препятствиями. «Не знаю, согласится ли Джини сотрудничать, – признавалась она. – А еще кто-то должен помочь доку понять, что мы должны показать его человеческую сторону».

– Хотел бы я на это посмотреть, – ответил Хоуи, смеясь над такой невыполнимой задачей.

В итоге последний проект Мастерса не заинтересовал никого из издателей. Тем не менее он продолжал надиктовывать свои мысли, пока рукопись не раздулась до сотни страниц. Его никогда не останавливали отказы. Большая часть текста состояла из воспоминаний о первых достижениях в сексуальных исследованиях, о победах над хулителями, а также из апокрифических рассказов, с которыми он выступал уже не один десяток раз. Он вспоминал начало романа с Доди и их свадьбу, но почти не вспомнил тех двух женщин, с которыми провел большую часть своей жизни. Упомянув Либби лишь на одной странице, он писал, что «был не самым лучшим отцом» своим детям, и поместил их развод в общий контекст своей карьеры – как, впрочем, и все остальное («Либо мне пришлось бы сократить необходимые огромные временные затраты на исследования сексуальности, либо закончить семейную жизнь», – подытоживал он). Примерно столько же было сказано о Вирджинии Джонсон. Он выразил ей признательность за то, что она объяснила «женскую психосексуальную ориентацию», а также изобрела основанную на медицинских принципах терапию, «хотя и не имела высшего образования». Но он не пролил ни капли света на их отношения мужчины и женщины – сперва как неженатых коллег, потом как супружеской пары, восседающей на троне главных американских экспертов по человеческой близости. Возможно, зная, что Джонсон и сама может взяться за мемуары, он не стал ничего рассказывать. «Я ни за что не стал бы говорить о наших с ней личных отношениях, – писал он. – Надеюсь, она придет к такому же решению».