Обаче нежданно вибрирующим сиянием сотрясся мозг, недвижно покоящейся в лоханке, колыхнулись не только бледно-желтоватые массы, составляющие его, но и заколебались письмена и жилки, образовывающие основу сияющей лучицы. Еще не более бхарани и из того комковатого сияния появился скос головы Крушеца, по которой пролегали, точно вливаясь в саму смаглость, оранжевые паутинные кровеносные сосуды, ажурные нити кумачовых мышц и жилок.

— Нет! — встревожено дыхнул Перший.

Бог торопко оттолкнул от себя Подрожью и ступил к Трясце-не-всипухе почитай впритык. Также стремительно старший Димург вздел левую руку и дотронулся перстами до скоса показавшейся головы лучицы.

— Крушец, нет! — голос Зиждителя зазвучал столь мощно, непререкаемо властно, отчего махом склонили головы все бесицы-трясавицы и даже демоница, не смея противостоять той могутности и величию. — Не смей того делать Крушец! — добавил Бог.

И не мешкая зычное эхо, отозвавшись от сине-марных стен кирки, заколебало сами звуки в ней, закачало стены, свод, пол… да загудев мощными перекатами, остановило и руки Трясцы-не-всипухи, и движение самой лучицы.

— Не смей того творить Крушец! Малецык, ты мне обещал слушаться, и исполнить все чего я повелел, — взволновано и одновременно авторитарно молвил Перший.

Сызнова дрожмя задрожали все жилки на скосе головы лучицы и дернулся, качнувшись, внутри ее сияния мозг Яробора Живко.

— Прекрати! Прошу тебя мой милый прекрати! — голос Бога нежданно осел и сам он весь туго сотрясся.

— Господь Крушец! Господь, что вы творите? — вклинилась порывчато в толкование Кали-Даруга, и, шагнув вперед, придержала своего Творца под протянутую левую руку. — Вы днесь убьете себя и своего Отца. Вы же знаете, что ваш Отец болен. Если вы сейчас ошибетесь, он того не переживет. Возьмите себя в руки, — голос рани теперь запел… заворковал, — успокойтесь Господь Крушец. Успокойтесь бесценный наш мальчик, наше бесценное божество.

И словно укачиваемый той напевной песнью демоницы Крушец наново, дернувшись, осел, схоронив скос головы в общем сиянии. А быть может, это просто своей мощью надавил на него Перший. Ибо дотоль легкое золотое сияние собранное Господом в левой руке, в предплечье мгновенно переместилось в перста, а засим вошло в макушку головы лучицы, замедлив там трепетание жилок и остановив тем самым колебание замкнутого в клубах сияния человеческого мозга. Кали-Даруга сама отдернула руку старшего Димурга от головы Крушеца, так как тот, судя по всему, перекачал в нее последние свои силы, а подскочившая Подрожья подхватила тело Бога под стан, легохонько оттянув в сторону. Однако Перший уже ни на что не реагировал, он даже не переставлял ноги, точно лишился их как таковых. По его лицу еще иноредь проскальзывала малой зябью дрожь кожи, коя будто то втягивалась вглубь, то не менее энергично топорщилась вспять, очевидно, Господь старался вздохнуть. В черных… не карих, а именно черных (где не зрелось ни склеры, ни зрачка) очах Першего казалось, более не было жизни, они окаменели. И тот окаменевший взор неотрывно смотрел, как перемещала Трясца-не-всипуха лоханку к голове оттиска Яробора Живко.