– Папаша, получайте! И чтобы не бегать в парке!

Не буду.

Они закутали Настьку, как для экспедиции на Памир – на голове шапочка толстой вязки, на теле пуховая куртка с поднятым и обвязанным шарфом воротником. Дочь здорово подросла за эти десять месяцев. Появились какие-то новые, пока трудноуловимые черты, которые, я это знал, и не надо пытаться уловить, а надо дать им время, совсем немного времени, чтобы они стали родными. Мне показалось, что ее лицо стало еще более одутловатым. Как и прежде, толстый язык не помещался во рту.

Какая разница!

– Папка…

Она не забыла.

Я подхватил ее на руки – она счастливо пискнула. Покружил под гневным взглядом тетки, дождался окрика, поставил, взял за руку. Сделал в сторону тетки успокаивающий жест: все, мол, больше никакого хождения на головах. Папа давно не видел дочку. Папа с дочкой идут гулять, очень спокойно гулять, понятно?

– Не больше пятнадцати минут! – крикнули нам вслед.

– Да-да, конечно, – уверил я, не оборачиваясь. Дверь, снабженная тугой пружиной, гулко бухнула за моей спиной.

Дождь и вправду перестал. В лужах на асфальте мокли палые листья. Пахло осенью.

– Я принес тебе няняку, солнышко.

– Дяй! Дяй няняку!

Я вскрыл хрустящую обертку и отломил ей два квадратика. Настька не стала капризничать. Как всегда, я не мог разобраться: то ли она не видела разницы между «мало» и «много», то ли расчудесно понимала, что я дам ей еще шоколадных квадратиков, когда она справится с этими. Сколько потребует, столько и дам, потому что папка хороший. Нормальному человеку не дано понять, какие мысли текут в голове слабоумного, на это только Монстр способен.

– Ну смотри, куда это годится? Все пальцы перепачкала.

– Папка, – сказала дочь с набитым ртом. – Папка холосый.

Комок подступил к горлу.

Хороший… Да уж.

Чугунная решетка на кирпичных столбах и вместе с нею территория интерната остались позади. Боковым зрением я уловил скорохватов Витю и Валеру и скрипнул зубами от злости. Страхуются…

А зря. Если уж я не сумел сбежать один, то с Настькой это стало совершенно невозможно. Я мог бы рвануть по парку, оставив дочь им… ничего бы они ей не сделали! Что-то мешало мне. Наверное, есть предел, за которым дальнейшее предательство становится невозможным.

Ох и глупо!