Резня. Бойня. Схватка.

«Висельники» вклинились в это человеческое месиво подобно узкому филейному ножу, мягко проникающему в остывающую тушу. Это оказалось просто – внимание французов было приковано к чему-то, что находилось на другом конце траншеи, так что их беззащитные спины представляли собой превосходные мишени. «Льюис» только этого и ждал. Он заработал, ровно и без перебоев, как и полагается хорошо отлаженному механизму. Дирку пришлось впиться в него изо всех сил, чтобы удержать тяжелый ствол в нужном положении. Пулемет требовал сноровки, которой у Дирка не было. Будь он на стрельбище, не попал бы в ростовую фигуру и с двухсот метров, так плясал ствол. Но при стрельбе в упор нет нужды в большой точности. Пули сами находили цель, и от Дирка требовалось лишь направлять оружие в нужную сторону. Простая механическая работа, не требующая сосредоточенности.

Огонь пулемета был убийственен, он косил французов одного за другим прежде, чем те начинали понимать, что происходит и отчего так быстро редеют их порядки. Британские семимиллиметровые пули с алюминиевым вкладышем и облегченным носом при соприкосновении с человеческими телами оставляли после себя отверстия размером с грецкий орех, иногда прошивая по два-три человека подряд. Не каждый успевал даже вскрикнуть, когда на его перепачканном мундире лопалось сукно, оставляя после себя дымящуюся, с бахромой, дыру, из которой коротким толчком выплескивалась кровь.

От этого боя Дирк не получал удовольствия. Это был не бой, а равномерное истребление. Вот какой-то молодой парень в новеньком мундире тонко вскрикивает, схватившись обеими руками за поясницу. Судя по всему, пуля раздробила крестец. Чудовищная боль выпивает его молодую жизнь до дна, оставляя прозрачные провалы вместо глаз и окостеневшую воронку на месте рта. Тремя секундами позже еще одна пуля клюет его в правую часть груди, подбрасывая на непослушных, ставших вдруг невероятно упругими ногах. Его товарищ, более ловкий и опытный, успевает повернуться к пулемету боком, но «Льюис» не щадит и его. Короткая очередь из трех пуль бьет его в живот, высвобождая невесомые, парящие в густом воздухе алые ленты.

Француз, выпучив глаза, валится бесшумно наземь. Кто-то, кажется французский санитар, задетый той же очередью, медленно, невероятно медленно ощупывает собственный бок, тяжелые багровые нити тянутся от его испачканной ладони к ране, и на лице его даже не боль, не страдание, а какая-то досада, гримаса человека, до крайности расдосадованного внезапно возникшей мелочью вроде занозы или прохудившегося сапога. Потом его лицо стынет, как свечной стеарин, и пропадает. И кто-то еще протяжно верещит, запрокинув голову, пытаясь остановить хлещущую из перебитой ноги кровь, кто-то корчится на грязных досках, безнадежно пачкая китель, кто-то хрипит, как загнанная лошадь…