— Чего и следовало ждать. однако, я надеюсь на тебя. Ты же умница, — расшифровала за день другой каракули Миет-Мет А здесь система стройнее.

— Когда я работала над письмом миет-метян, было достаточно подсказок: обозначенные предметы, остатки фресок, наконец некоторая аналогия культур. Здесь же другое. Нужен «ключ», хотя бы какие-нибудь подсказки.

— Подсказки попробую раздобыть. — Грачев подумал, что состоялась его не последняя экспедиция в пирамиду и он еще сумеет продолжить необычный диалог. Однако, пока не выдавая свои намерения, сказал:

— Мы покажем фрагменты послания Стикэ, адептам Сфер. Только фрагменты. Кстати,… можно обратиться к пикритам. я уверен, смысл нескольких точек — завитков они объяснят, а ты разбираешься с остальными. пирамида заговорит для нас без неумолимых посредников из Ланатона.

— Стикэ, пикриты… Нет, — Хронавт тряхнула головой, разбрызгивая дождевые капли. Она знала единственного человека, пожалуй способного помочь. По тонущей во мгле дороге они зашагали в Ану.

Следующий день Эвис провела уединившись в маленькой комнате, плотно завесив вход пышношерстной медвежьей шкурой, чтобы не мешало бормотание нутов, зачем то посетивших охотника.

Глядя на свет лампады, устроенной в закопченном углу, она размышляла о пирамиде, снова и снова стараясь проникнуть в нее внутренним взором, яснее понять: что же есть великая твердыня Ланатона. Великая твердыня от которой, не в пример статуи Данэ, в ее родное время не осталось и следа! Голубая Саламандра, пирамида и память о звезде Аохор, — все будто бы просто, достаточно во взаимной связи. Но ее не устраивал упрощенный ответ. все чаще, наряду с наболевшими вопросами о природе и механизме грозных сил, хронавт думала об их истинном прародителе, спрашивала себя: «Зачем?!» и «Почему так?!».

Эти вечные вопросы она не грезила разрешить до конца, но желала теснее коснуться их своим надраздумным «я» и хоть немного определить свое отношение к таинственной сущности этого непознанного.

Послание, записанное Грачевым, так и лежало на столе с ночи. К нему Эвис обращалась несколько раз, раскладывала знаки в ряды подобий и ритмик, делила по принципам вероятностей. Исследовала сотни различных комбинаций и не получала ни одного статичного образа. Впрочем, когда она устало закрывала глаза, чудилось два слова, проступающий сквозь желтый лоскут: «диадема» и «дом». Наверное то и другое слишком долго и тесно сжимали ее сердце; слова эти следовало признать миражем, а себя — бессильной постичь премудрости чужого языка.

Ближе к вечеру западные ветры оттеснили колдовство печальной богини. Их ровное дружное дыхание подняло и изгнало стада туч, обнажив чистую синеву неба. Лишь над горами на востоке, словно рваные одежды еще висели клочья облаков.