— А! Я уже видел такие на
— Бог мой! — присвистнул Уайльд. — Брюнель! Я не вспоминал о нем много лет. Что за гений!
— И, несмотря на все его ошибки, общество его обожало, — заметил Бёртон.
— Конечно, конечно! Ах, что за удовольствие быть технологистом! Намного более романтично, чем редактором газеты! Уверяю тебя, популярность — оскорбление, от которого я никогда не страдал. Но ответ на твой вопрос — да, он подчинил себе электричество в 1863 году, как мне кажется.
Они пошли быстрее, Уайльд тяжело дышал и пыхтел, толкая вперед свое обширное тело.
— Куда мы идем, Язва?
— Всему свое время, капитан.
Бёртон спросил себя, не проходит ли тоннель подо всем городом.
— А медиумы? — спросил он. — Их всех убили, когда Лондон пал?
— Точно. И у нас не было ни одного до 1907, когда внезапно появился Кроули как черт из табакерки. В последние годы он использует все свои таланты для защиты города; вот почему немцы до сих пор не сумели его взять.
— Тогда почему на него не смотрят как на героя? Ведь никто не говорит о нем ничего хорошего, верно?
Уайльд пожал плечами.
— Трудный, загадочный человек. Очень мрачный. Подозревают, что у него есть какая-то тайная цель. Мы пришли.
Они достигли двери. Уайльд постучал в нее тем же условным стуком. Дверь немедленно открыл семифутовый аскари — очевидно из народа масаи — который прошептал:
— Поторопитесь. Здесь что-то вроде паники. Они собираются перевезти пленника.
Уайльд тихонько поблагодарил. Он и Бёртон вошли в помещение — что-то вроде приемной — оттуда, вслед за солдатом, в ярко освещенной коридор и к двери камеры. Внутри, однако, оказалось большая роскошная комната, обставленная в английском стиле, с мебелью эпохи Якова I и картинами на стенах. В ее середине стояла металлическая рама, на которой висел маленький высохший человек, почти голый — если не считать набедренной повязки.
Его удерживали на месте тонкие металлические кабели, которые, похоже, проходили через пергаментную кожу прямо в кости. Все его тело было усеяно шрамами от хирургических операций, руки и ноги искривлены, суставы распухли, спина неестественно перекосилась набок. На пальцах рук и ног росли двухфутовые ногти, извивавшиеся спиралями и — очень странно — покрытые черным лаком.
С рамы свисали большие стеклянные сосуды, подсоединенные к человеку трубами, в которых пульсировала розовая жидкость. В каждой из них находился человеческий орган: бьющееся сердце, трепещущие легкие и другие; все они дрожали и дергались.
Все это Бёртон заметил с одного взгляда, потом он взглянул в лицо человека и не смог отвести глаз.