— Я им сказал, что ты у нас — бугор. Сказал, что ты в розыске и пока прячешься.

Ничего такого Поршень, естественно, не говорил.

Он бы просто постеснялся предъявить кому-то замызганного вонючего Паклю и назвать его своим бугром.

Умер бы со стыда.

В уютной ложбинке у ручья, впадающего в Подгорку, поднимался дымок. Аппетитно пахло жареным мясом и свежими огурцами. Пакля увидел троих незнакомых парней и Пельменя. Последний сидел, отсвечивая лысиной, чуть поодаль с лицом, как всегда, испуганным и настороженным. Впрочем, Пакля все равно был жутко рад его видеть.

— О, наконец-то! — пробасил один из незнакомцев — чернявый, широкоплечий, надутый мышцами, с тремя бородавками на лице. — Уже готово все.

Пакля вышел, выпрямил спину и сделал нахальное лицо — чтобы больше походить на главного. Сумку со шлемом он закинул за спину.

— Здорово, братва, — произнес он сквозь нарочито кривую ухмылку.

— Знакомься, — предложил Поршень, и Пакля начал пожимать руки.

Бородавчатого звали Хамыч, когда он улыбнулся, у него обнаружилось полрта золотых зубов. Второй — коротко стриженный, узкоглазый, с небольшими розовыми шрамами на запястьях — назвался Чингизом. И был еще один, сонный и апатичный, с печальными глазами, его звали Шуша.

Пакле они не понравились. Эти парни внушали ему какой-то подсознательный страх. Сразу было ясно, что Поршень собрал самых отъявленных отморозков, каких только нашел. И тем не менее, их сила и характер притягивали. С такими людьми лучше ходить в друзьях, чем наоборот.

Пакля был особенно рад видеть Пельменя. Он даже захотел потрясти его за плечи и закричать: «Здорово, Пельмень, как твои „селедки“?» Но сдержался. Просто сказал «привет» и солидно пожал руку.

— Все, садимся, — сказал Хамыч, снимая шампуры с углей. — Э, толстый, метнись за лекарствами.

Пельмень поднялся и поплелся к берегу, откуда вскоре принес авоську с мокрыми холодными бутылками водки. В приготовленных стаканах знакомо забулькало.

Пакля чувствовал себя как-то странно. Вроде бы он был тут главным, основным, ради него все затеялось… Но эти златозубые, плохо побритые, мускулистые и решительные пацаны все равно были главнее. Пакля попытался было смотреть на них покровительственно, но наткнулся на взгляд Чингиза и — съежился, отвел глаза. У Чингиза глаза были матовые, непроницаемые, безжалостные. Он, наверно, мог убить человека. Или уже убивал…

— Ну, за наш синдикат, — предложил Пакля, качнув стаканом.

— Чего? Какой синдикат? — спросил Хамыч, отведя от лица шампур.

Поршень громко и фальшиво рассмеялся.

— Нормально! — сказал он. — За синдикат, за встречу — какая разница?