Шайтан и Гнутый переглянулись, улыбнулись сдержано.

– Что у тебя украл Клоп? – спросил Рыжий.

– Все мои бумаги, – Павел помрачнел. Он решил не упоминать о письме из дома, иначе пришлось бы объяснять, как оно к нему попало. – И монетка.

– Талисман? – спросил Гнутый, меняясь в лице.

– Да, – севшим голосом сказал Павел. И почувствовал такой прилив лютой нечеловеческой злобы, что голова закружилась, в груди сделалось нестерпимо горячо, а пальцы сами сжались в кулаки, впившись ногтями в кожу ладоней.

– Это плохо, – сказал Гнутый. – Что еще?

Павел не сразу справился с собой. Какое-то время он не мог ничего сказать, только дышал тяжело и скрипел зубами.

– Что с тобой, эй? – негромко спросил Шайтан.

Павел посмотрел на него. Их взгляды пересеклись. Прищуренные глаза Шайтана были холодны, бездушны, и Павел невольно подумал, что он практически ничего не знает об этом арабе. Почему-то это мысль успокоила его, разом отрезвила. Он опустил голову, наморщил лоб. Только сейчас заметил, что голова его перевязана; ощупал повязку, пропитанную кровью на затылке.

– Еще что-нибудь пропало? – повторил свой вопрос Гнутый. Он уже догадывался, какой будет ответ.

– Все сигареты, – ответил Павел, разглядывая испачканные кровью кончики пальцев. – И запас сухарей. Но без этого я как-нибудь обойдусь.

– Нет, – мрачно сказал Гнутый, – не обойдешься. Ты забыл про баскетбольный щит, и про наш долг Черному Феликсу. Без твоих сигарет мы не сумеем расплатиться вовремя… И значит…

Они замолчали, отлично понимая, что это значит.

За те несколько дней, что они провели в Черной Зоне, они не раз слышали жуткие, тошнотворно неприятные в подробностях истории о том, что случается с нерасплатившимися должниками.

Те либо становятся рабами.

Либо же их убивают. Но не сразу…

4

4

За два часа до ужина Павел точно знал, что он должен сделать.

План пришел ему в голову как-то разом, во всех деталях, и теперь ему казалось, что план этот был известен ему давно. Именно об этом намекали ему бригадир Дизель и вечный раб Щенок. Именно для этого подобрал он на баскетбольной площадке гвоздь и за одну ночь превратил его в острое жало.