Абориген уже наяривал на своих лыжах вовсю, прямиком к жилью. Видимо, не сомневался поганец, что Воронков других путей искать не будет.

— Ишь! Торопится самоварчик раздуть, — заметил Сашка.

Гостеприимство аборигена не радовало. Ведь он должен был отправиться в путь со второй парой лыж еще до того, как Вороненок прибыл к месту — сугробу назначения. Это могло говорить не о феноменальной прозорливости аборигена, а о неком вмешательстве высших сил.

— После пятого удара в бубен шаман вспомнил, где спрятал огненную воду, — вспомнил Сашка анекдот, когда подъезжал к чуму.

На отшибе от своего племени вполне мог жить именно шаман. А шаман он не просто так. Он… шаман.

Поначалу показалось, что жилье шамана покрыто заклепками, но потом выяснилось, что это частые, аккуратные костяные застежки, скрепляющие шкуры, создают такое впечатление. Тоже своеобразный хай-тек каменного века. Кромки шкур были перфорированы отверстиями, оправленными в костяные кругляши, в каждый из которых вдевался зуб на шнурке. И ряды этих «зубастых» застежек шли от низа конического шатра к верху регулярными зигзагами.

Джой устало лег почти у входа.

— Заездился? — пожалел Сашка. — А я-то как уморился, не поверишь.

Абориген отдернул полог чума и высунулся. Теперь на его голове не было капюшона, и Воронков рассмотрел его лицо. Ничего монголоидного, как ожидалось. Скорее обезьянье. Челюсти выдавались вперед, как у шимпанзе, вислые «запорожские» усы, борода и бакенбарды жили отдельно, не соединяясь. Причем сразу видно, что это не изыск стилиста, а анатомическая особенность. Маленькие черные глазки, окруженные морщинками, жались к широкому плоскому носу. Над низким, но выпирающим лбом начинались волосы, такие же рыжие с проседью, как и борода, расчесанные на пробор. По бокам лица свисали тонкие косички с костяными украшениями.

— Помесь мартышки и индейца, — определил Сашка, — будем знакомы…

— Хии? — поинтересовался индеец-мартышка, оскалив желтые, крупные, но вполне человеческие «всеядные» зубы.

— Может, это, конечно, вопрос питания, — пробормотал Сашка, который с детства не любил, чтобы его торопили. — Вот только каннибалам их природный инструментарий нисколько не мешает.

Вспомнился анекдот про охоту на медведя русского охотника и чукчи, тот самый, где бежали, бежали от медведя, а русский опомнился, да и пристрелил зверюгу, а чукча и говорит: «Плохой, однако, охотник! Теперь бери и тащи его до стойбища!» Выходило по всему, что Воронков дошел до чума сам, своим ходом, как тот медведь. Ни голову проламывать, ни тащить не понадобилось. Удобная и легкая добыча.