Уродец повис испорченной марионеткой, лужица бурой жидкости под его телом всё увеличивалась, расползалась вширь. Лихо презрительно плюнула в неё и пошла к выходу. На трибунах стояла гробовая тишина.
Остановилась возле до сих пор запертой двери, покосилась на сборище здешних богов и тиранов. Сфинкс, подавшись вперёд, что-то доказывал Молоху — без фанатичного блеска в глазах, но с бесспорно имеющимся нажимом. Правитель экс-Красноярска как-то неуверенно отмахивался, бляха на груди съехала куда-то под мышку, придавая Молоху вид несколько взъерошенный, неподобающий богу. Белобрысый настаивал на своём, зло поджимая губы, роняя короткие фразочки, явно приходящиеся шизу поперёк души.
Своего добился. «Небожитель» нерешительно кивнул, потом снова помотал головой, отменяя предыдущее решение. Сфинкс резко, безапелляционно бросил ещё несколько слов,
Молох тяжело, почти обречённо вздохнул, опустил веки, будто какие-то колебания ещё присутствовали. Белобрысый смотрел на него, не отрываясь. Шиз еле заметно шевельнул губами, добавив к этому такой же, почти незаметный наклон головы. Сфинкс осклабился, с каким-то мстительным удовлетворением устраиваясь в кресле поудобнее. Праздник продолжался.
Лихо встала на своё место, по пути назад успев ободряюще подмигнуть Алмазу. Бог — настоящий конечно же, а не это напыщенное убожество, находящееся в пределах видимости, — троицу любит, но исключения, как водится, ещё никто не отменял.
Алмаз отправился на арену, повинуясь красноречивым жестам охранников: завершающий праздник поединок обошёлся без объявления. Чего тут объявлять? — и так всё понятно.
«Сдаётся мне, что зверинца в „мутантовке“ больше не существует. — Лихо разглядывала выходящих на арену двух амбалистых мутантов, вооружённых устрашающего вида ножичками. — А нечего было домашних зверюшек на людей, за которыми — Родина, натравливать…»
Ножевым боем порченые в какой-то мере владели. Расчёт, по всей видимости, строился всё же не на этом. Рядом с этими битюгами стеклорез смотрелся в подавляющей степени неубедительно. Росточком пониже, в плечах поуже, мускулатура вообще — если не одно расстройство, то явно — не повод для гордости…
Откровенно забавляясь, Алмаз позволил этим гоблинам погонять себя по загону. Но не более одной минуты. Не допустив нанесения ни одной царапины. Человек, проживший семнадцать годочков в атмосфере, на девяносто девять процентов приближенной к армейской, запросто может иметь чувство юмора (пусть даже это утверждение идёт вразрез с одной поговоркой, давно получившей пропуск в умы человечества)… Равно как и превосходную физическую подготовку.