– Более-менее. А Тимаков?

– Очнется, куда денется. И думаю, будет мучим головной болью и угрызениями совести. Он, собственно, тут на каторгу наговорил.

– Николай Федорович!

– Да знаю я! – Сагадеев вытер губы рукавом. – Представляете, – пожаловался он, – гадость какая, до сих пор жжется.

Мы вышли за носилками.

В коридоре стояли жандармы, с ними ушлый поручик Штальброк, сразу признавший во мне на въезде кровь Кольваро.

Короткие кивки, обмен взглядами – и мы двинулись все вместе: трое впереди, двое сзади, я с обер-полицмейстером посередине.

Впереди мелькали юбки и сюртуки, торопливо просачиваясь перед нашим приближением в двери и арки. В обширном холле застыл пехотный полувзвод. Еще один полувзвод занимал площадку между пролетами парадной лестницы, ведущей в залы второго этажа.

Дом на осадном положении?

Сагадеев поручкался с полковником, пьющим чай, сидя на подоконнике, о чем-то они вполголоса заговорили. Жандармы вышли на крыльцо, а я остался в компании Штальброка.

Хмурое сентябрьское небо заглядывало в распахнутую створку.

– Вы понимаете, что происходит? – спросил поручик.

– Догадываюсь, – сказал я.

– Что-то серьезное?

– Извините…

– Евгений! – представился Штальброк, щелкнув каблуками. – Евгений Ольгердович Штальброк, поручик второго линейного полка. Размещаемся под Стернявиным, сюда переведены в количестве роты в распоряжение и по предписанию военного министра.

Кровь у него была палевого и оранжевого оттенков, просматривалось в ней родство с Гущиными и Свитовыми, а через них уже – с Поляковыми.

– Карету мою видели?

– Да, – кивнул Штальброк и сощурил серые глаза. – Думаете, возможно повторное нападение? На поместье?

– Нет, это было бы… – я задумался, – …неразумно.