Кровь и трупы. Всех, всех отняли у меня. Матушку и сестру. И Катарину. Все мертвы. Государь император. Сагадеев. Штальброк. Терст. Тимаков. Мертвы.

Конец империи.

О, как бы мне хотелось сойти с ума. Сумасшедшие беззаботны и живут в том мире, в каком захотят. В моем мире все были бы живы и радовались. Не хотите ли чаю, Николай Федорович? Ах, Анна-Матильда, если с вашими пирожками…

Я стукнул костяшками пальцев в холодный камень.

И сморщился: больно. Что ж ты, Бастель, опять поветрие безволия? «Пока жив, делай что должен», – сказал бы полковник.

Ну!

Я выпрямился и, вскинув карабин, одолел последние ступеньки. Скрипнул песок. Где ты, Шнуров?

Тихо. Ни лошадиного фырканья, ни скрипа кожи, ни дыхания.

Глаза ловили отсветы костров, слегка посветлела дорожка. Я осторожно переместился к балюстраде. Голая земля. Труп ребенка. Ямки. Тянет горелым.

Никого.

Я добрел до края дома, посмотрел на раскрытые северные ворота, на тоненько дымящие головешки, на сполохи от догорающей каретной и повернул обратно.

Нет Шнурова. Ушел. Куда только?

И Мальцев… Я видел его жилки, я знаю его хозяина. Такая оказалась тварь! А ведь я ни сном ни духом…

Я скрипнул зубами и вернулся в дом.

Наверху, у бального зала, покачивалась, постанывая, невысокая фигура. Ходила, сбивая и топча свечи.

– Стой! – крикнул я, взяв ее на мушку.

Фигура замерла. Но ее тут же повело к стене, она воткнулась в нее плечом и со свистом втянула воздух. Дрожащие жилки потекли мне навстречу. Северная белесая кровь. Чуть-чуть изумрудных блесток.

Ночь Падения!

– Георгий, вы живы? – спросил я, заковыляв к фигуре.

– Жив, – кивнул Тимаков. – Мы победили?