Он мысленно грязно выругался, словно оборона его флота провалилась, и наступающие подбираются к нему самому, расстреливая последние оборонительные рубежи.

"Не нужно врать себе", — подумал он уже спокойнее.

За вспышкой гнева всегда следовал холодный, яростный, кристально-чистый звенящий покой. Равносильный тому, что наступает при наблюдении за боем, который идет в непосредственной близости, и его сполохи окрашивают просмотровое панорамное окно в капитанской рубке. Нельзя впадать в ярость, нужно трезво оценить обстановку, признать свою неудачу, чтобы верно выбрать способ выйти из боя победителем.

Вот и сейчас, возвращая в памяти эту часть видения с отступающей от него Евой, — холодно-льдистую, мёртвую, — Вейдер призывал всю свою силу воли, чтобы унять яростную дрожь и обуздать взбесившуюся Силу, которая была готова вырваться из его сердца, и крушить, ломать, разрывать ещё живые тела.

Для того чтобы Ева отреклась от него, как когда-то Падме, чтобы отступила, ушла, нужно, чтобы произошло нечто сверхъестественное. Стойкий оловянный солдатик, Ева бесстрашно смотрела в лица тем, кто её осуждал за связь с ним: лордом ситхов, главкомом армии Императора Палпатина, убийцей, чудовищем, с человеком, наконец, почти вдвое старше нее самой.

Она приняла осуждение. Знала и понимала риск изначально, но у неё достало смелости, чтобы бороться за свою любовь и не отречься от неё под осуждающими взглядами союзников.

Так что же должно было встать между ними, что сломало оловянного солдатика?!

Нет, только не предательство, только не очередное предательство!

Шагая к комнате Евы, Вейдер с горечью осознал, что долгие годы больше ноющих ран, больше уродливых увечий угнетало то, что его оттолкнула Падме.

Живым быть нестерпимо больно.

Больно понимать, что твой идол, твой кумир ничем не лучше остальных людей, и в один прекрасный день за свою идею, за свою несуществующую игрушку отречётся от тебя.

Наверное, намного проще спрятаться за блестящим металлом маски и не пускать к себе никого, кто может напомнить, что Вейдер всё же не робот, кто сможет притронуться к живому сердцу и накрепко прирасти к нему. Оторвать можно только с кровью.

Палпатин был мудр, подарив ему этот шлем и этот покой; если бы кто-то раньше рассмотрел в Лорде Вейдере человека, Император умер бы намного, намного раньше…

Ева прокралась к его сердцу.

Она сняла спасительный шлем и терпеливо ждала, когда утихнут все монстры, все чудовища, населяющие его душу. Наверное, самому страшному из них она запечатала уста поцелуем, прижав к его щеке свою тонкую ладонь.