— Идём, — велел он, двинувшись по направлению к своей камере медитации. Она бросила быстрый взгляд в сторону механической сферы и закусила губу, опуская заалевшее лицо. Все знают, что там Лорд ситхов может снимать свои доспехи и обходиться без своего костюма. Значит, думала она, ночь продолжится.

И всё же, она пошла за Вейдером, не колеблясь.

Впрочем, самому Вейдеру было глубоко наплевать, что она там себе воображает. Он просто хотел поскорее покончить с этим делом; к досаде от беспокоящего его протеза примешивалась добрая толика злости на Палпатина, который мог бы и оплатить полученный презент.

В камере Вейдер уселся в свое кресло, положив руки на подлокотники и устроив пальцы на кнопках пульта управления. Девочка, проскользнувшая за ним, оглядывалась по сторонам даже с каплей страха. Пространство внутри было крохотным и больше походило на медицинский кабинет, что тоже не делало атмосферу более располагающей к легкой и непринужденной беседе.

Вейдер нажал кнопку, закрывая сферу, и девушка на миг отпрянула от ситха, испугавшись громкого механического звука. Вейдер пустил газ, которым дышал обычно, и, откинув голову на спинку кресла, коротко велел:

— Дыши.

Раздался высокий звук — что-то среднее между свистом и пением металла. Это вакуумные помпы прихватили его шлем и сняли его. На лицо ситха опустился дроид и с легким щелчком отстегнул маску, отнеся её в сторону, и Вейдер, подняв голову со спинки кресла, взглянул на девушку внимательными светлыми глазами.

Сколько ему тогда было? Тридцать шесть? Тридцать семь?

Тот год был тяжёлым, по-настоящему тяжёлым для него.

Бои не прекращались, война поглощала всё больше территорий, и он практически не покидал свой флагман. Схватки становились более ожесточёнными, и частенько ему приходилось самому присутствовать на поле боя.

Ранение за ранением.

Кажется, каждое из них откладывало свою печать на его лице, в выражении его глаз, в изгибе его плотно сжатых губ, в изломе бровей.

Он хотел снять шлем для того, чтобы меньше пугать маленькую просительницу, но, кажется, прогадал и лишь напугал её еще больше. При виде бледного, жестокого лица ситха с насупленными бровями, с взглядом исподлобья, с суровой складкой у жестко изогнутых губ, она затрепетала, и, кажется, даже постаралась рвануть прочь, но наткнулась на холодные панели камеры медитации.

Уродливый старый Палпатин всегда улыбается и поёт сладкие речи. Его обвисшая кожа, морщинистые дряблые руки отвратительны, но ведь он дарил тебе наслаждение сегодня?

От человека, ещё не старого, но пропахшего войной и смертью, солдата, а не придворного сластолюбца, палача с жестоким лицом, что сидел перед ней в кресле, ожидать такого великодушия было бы странно. "Убить", — говорили его глаза и недобро улыбающийся рот. Убить как можно более жестоко, вот что.