Тонкое, хрупкое — почти ребенок. Удивительно светлое, такое светлое, что здесь, в роскошных апартаментах Императора, блистающих золотом и пестреющих багровыми шелками и бархатом, оно казалось духом, лёгким призраком.

— Лорд Вейдер, прошу вас, выслушайте меня!

Он обернулся на голос и некоторое время молчал, разглядывая просительницу. Люди всегда ошибочно принимали это молчание, обычное для Лорда Ситхов, за безразличие, за отстранённое равнодушие — ведь они не могли заглянуть ему под шлем, за темные стёкла маски, так удачно скрывающей его настоящие чувства.

Сейчас он был потрясён и рад тому, что никто не видит его оторопи.

То, что этой ночью девочка была с Палпатином, он понял сразу.

Её тонкое изящное белое платьице-туника — пожалуй, слишком скромное для того, чтобы разжечь страсть в мужчине, — было порядком измято и покрыто пятнами — то ли вина, то ли соком от раздавленных фруктов. Волосы, собранные в какую-то затейливую прическу на макушке, растрепались и съехали набок, как растаявший торт из мороженого, а на платье, чуть сбоку, цвело предательское алое пятно.

Нежный ангел подарил Палпатину свою невинность. Интересно, зачем такие жертвы?

Но жалкое зрелище не затронуло бы Вейдера ни на миг — этих сцен он наблюдал превеликое множество, и частенько, проклиная старого развратника, стремительно выскакивал из приёмной, куда охрана выводила просительниц после ночи просьб. Там они некоторое время сидели, приходя в себя, и Вейдеру всегда казалось, что это не люди, а мусор, грязь. Выкинутые яркие и измятые обёртки от мороженого.

Эта девочка была измята и испачкана так же, как и прочие, но кое-что отличало её от всех них.

Она была трезва.

Встречи с Палпатином боялись, и, как бы ни важны были просьбы, с которыми женщины отправлялись к нему, ни одна не могла отказаться от милосердной порции счастья.

Только приняв наркотик, они осмеливались заговорить с Императором.

Эта, кажется, даже не пила алкоголя.

Её просьба была так важна и так терзала, что девушка не стала туманить свой разум. Всё, что вытворял с ней похотливый старый сластолюбец, она перенесла в трезвом уме, чтобы в решающий момент попросить внятно и добиться успеха.

Невероятное мужество.

Нет, Палпатин не был склонен к садизму, он не колотил своих любовниц, и если они и кричали, то только от удовольствия. Если бы она сказала "нет" очередной фантазии Императора, её вытолкали бы взашей тут же. К чему возиться с одной несогласной, если кругом тьма согласных? Но Палпатин мог сделать с ними всё, что взбредало ему в голову; мог придумать нечто настолько извращённое и откровенное, что возбудился бы и самый прожженный извращенец.