Тафт продолжал:
— Мы даже не можем быть уверены…
— Я знаю, что он жив. — Ее голос со всей его былой твердостью — твердостью, достигаемой с таким трудом, такой болью, выстраданной всей жизнью, — перекрыл его голос и заглушил его.
И, лежа без сна в своей комнате, окруженная своими вещами, прислушиваясь к отдаленному неровному шуму Пятой авеню далеко внизу, она знала, что так оно и было.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Было почти четыре утра, когда Винсент и Катрин покинули библиотеку, спустившись по ступеням в основании здания под стеллажами книг, но Катрин непонятно почему испытывала душевный подъем и облегчение. Она узнала имя женщины — фактически девушки, потому что тогда ей было не больше девятнадцати, — на которой женился Отец в июне 1950 года.
И, к своему невероятному удивлению, поняла, что встречала ее.
Фраза «Париж, куда меня послал отец» и изучение свадебного платья на фотографии, найденной Винсентом, дали Катрин информацию о социальном положении женщины, которая подписалась просто Маргарет. Платье было настоящим платьем от Диора, только кружева могли стоить семьсот — восемьсот долларов — долларов 1950 года. Обстановка, которую Катрин, бывшая подругой у трех невест из высшего света, узнала, принадлежала роскошной церкви Сен Джордж. Им не пришлось долго пролистывать страницы светской хроники, чтобы обнаружить сообщение о широко освещаемом бракосочетании между доктором Джекобом Веллсом и мисс Маргарет Чейз, единственной дочерью — и единственной родственницей — Энсона Траверса Чейза, одного из самых могущественных, самых безжалостных и, несомненно, самых состоятельных предпринимателей Нью-Йорка, входящих в число десяти тысяч самых богатых промышленников. К тому времени, как Катрин начала выходить в свет, его уже не было в живых — и, судя по всему, что она слышала о нем от отца, посещавшего тот же клуб, он сейчас горел в одном из кругов ада, предназначенных для тех, кто угнетал ближнего своего.
Но Катрин помнила о встрече с затворницей Маргарет Чейз на одном из тех огромных светских приемов, которые она имела несчастье посетить, пока ее отец лелеял надежды найти ей подходящую партию. Краткое знакомство, деликатное рукопожатие, обмен хорошо отработанными улыбками и похвалы платьям друг друга прежде, чем они перешли к другим светским обязанностям; но у Катрин сохранилось воспоминание о стройной, белокожей, довольно увядшей женщине, которая, вероятно, была бы необычайно красива, если бы в ее тонком лице было хоть какое-то оживление.
Полутора часами спустя, после двух чашек крепкого кофе и затем душа, Кэтрин позвонила приятельнице своего отца Ким Баскервиль, пожилой вдове, которая всю жизнь вращалось в тех кругах высшего нью-йоркского общества, где капиталы были составлены уже давно, и, по ее собственным словам, знала все обо всех, кто представлял из себя что-либо. Катрин знала, что Ким вставала рано — покормить своих шестерых птичек и трех пекинесов, — в шесть тридцать ее наверняка можно было застать дома после пробежки вокруг парка Грамерси.